Часть 1

Из парадной залы царского дворца доносился веселый смех. Золотистыми огоньками в ней горели свечи, и тонкие лучики сеточкой пролезали по полу под дверь, растекаясь узорами у трещин в камне. Пламя в печке наверняка должно было насытить все вокруг своим жаром, размарив сидевших перед ней и настроив на более благодушный чем обычно лад. За деревянными ставнями ревел зимний ветер. Должно быть, все дороги уже замело,  а по обочинам на кустах и низких деревцах надулись белыми подушками сугробы. Метели были в этом году особенно суровы - изредка только в воскресенье выдавались погожие дни, но с солнышком мороз становился только крепче. Люди мерзли и в жарко натопленных домах, не говоря уже о крестьянах в избах, часто заваленных белыми буграми под самую крышу. Поговаривали, что своими кознями семья то ли первой, то ли второй супруги покойного царя сумела прогневить Бога, и теперь так он наказывал за это всю страну, пытаясь заодно наставить на путь истинный. Обе группировки винили друг друга в этой каре, но единогласно все же сумели решить одно: пока не выяснится, кто же конкретно из них нагрешил, нужно как можно скорее заключить условный мир. С этой целью в Москве и собрались на семейный вечер представители обеих. Дворцому слуге Даниле самому пришлось провожать в зал запоздавших младшего царя с матушкой, так что вкратце он успел посмотреть на картину внутри. Оба молодых царя сидели в широком кресле прямо напротив огня. Иван с обычным рассеянным видом водил пальцами по богатой обивке, ощупывая узоры на ней, прикрыв мечтательно глаза. Говорили, что хотя царь и не всегда мудр и умен, но зато умеет лучше брата ценить красоту вещей и глубже понимает их. Правда при дворе тайком поговаривали, что этим просто оправдывается некоторая блаженность государя, как, впрочем, считал и сам Клим, но кроме как между друг другом об этом не заикались. Вошедший с важным видом Пётр, когда только занял место пообок от соправителя, откинул горделиво голову назад, всем видом показывая, что уж он свою значимость и важность понимает прекрасно, и никому не позволит её попрать. Его мать с более скромным и чинным видом опустилась на богато изукрашенный стул рядом, прямая и чопорная, как и следовало вдове. Царевна Софья сидела в кресле напротив, как и младший брат чертя какие-то узоры на вышитом жемчугом наряде. Она устало позевывала, прикрывая ладонью нежный алый ротик, как у котенка, и всем своим видом показывала явную скуку, пусть на встрече и настояла именно она. За её спиной, опершись ладонями на спинку кресла, замер князь Галицин. Он сохранял подобающее расстояние, хотя весь двор давно был уверен в его связях с регентшей, и сейчас в любой момент был готов отпрянуть, стоит той показать, что его близость нежелательна. Все же пока что Софья довольно милостиво обходилась с князем и временами поворачивала к нему укрытую шелковым платком головку и перекидывалась парой слов. Справа от двери замер окольничий Шакловитый, призванный большей частью для того, чтобы клан Милославских выглядел внушительнее. Его же глава расположился в ещё одном кресле у самого огня, со стороны Софьи и как можно дальше от Натальи и Петра. Когда Данила уходил, то обе ветви семейства смотрели друг на друга так, что он стал уже опасаться, не придется ли разнимать господ, а позже не осудят ли его за неуважение, поступи он так. Но похоже, оставшись наедине, господа все же нашли общий язык. Молодой царь Пётр Алексеевич звонко кричал что-то со смехом, басил ему в ответ боярин Милославский, сопровождая слова гулким утробным хохотом, Иван с паузами старался вставить тоже своих острот. Вряд ли они пришли к миру, но старались как могли вести себя дружелюбно. Так и не послышалось хрипловатых нот Натальи Нарышкиной, но это можно было оправдать не показной неприязнью, а достойной скромностью. Данила Матвеевич уже успокоился и расслабленно стал улыбаться, решив только подождать ещё немного на случай, если господам ещё что-то понадобится. Вдруг за дверью наступила тишина, и раздался бархатистый голос царевны. Слов Данила не разобрал, но через минуту дверь открылась, и окольничий кликнул его: - Ты! Как тебя? Царевна Софья Алексеевна требует, чтобы ты немедленно явился к ней! - Как прикажете, ваша милость. Робея, Данила вошёл в комнату. Царская семья так и не переменила своего положения, как успел он заметить, прежде чем склониться до земли перед ней. - Довольно. Как тебя звать? - раздался над его головой властный голос Софьи Алексеевны. - Данилка Матвеев сын, государыня. - И что же, Данилка? Кто ты, грамоте обучен ли? - Обучен, государыня. Читать разумею и писать маленько. А так полы мою, гостей провожу, куда пошлют, туда и хожу. - Данилка! - воскликнул юный Пётр. Он ещё не умел говорить так как сестра, но с годами и его слова обещали стать суровыми и подобающими государю. - Сестра моя, Софья Алексеевна, сказала, что знает одну игру, в которую мы могли бы сыграть все вместе, но что нам не хватает для ровного счета одного игрока. А князь сказал, что видел, как ты за дверью ошиваешься и сказал, что, чтобы искать не пришлось, можем тебя позвать. - Государь Батюшка, куды же мне с Вашими милостями! - опешил совсем Данила Матвеевич. - Вы же государи, да бояре, а я-то смерти низкий! - Не бойся Данилка. - заговорила вновь царевна. - Мы сами велели позвать тебя. И приказываем, чтобы ты сейчас нашу волю исполнил. - Как велите, Софья Алексеевна. Смущенный слуга так и остался стоять между дверью и печкой. Окольничий тем временем подошёл к прочим господам, а царь Пётр стал объяснять, что же собственно они ждут от Данилы. - Мы играть будем так: один из нас назначится поляком и будет убивать остальных, а остальные будут пытаться узнать, кто же из нас поляк! А, поляк убивает, когда наступает война. С ним вместе еще работает Марина Мнишек. Она к кому-то приходит, а потом он не может говорить один мир перед войной. Но его нельзя казнить. Ещё есть князь Пожарский, он может проверять, поляк ли ты или нет. И ещё есть Филарет, он может исцелять убитого. Ты будешь водящим и будешь говорить, когда кому действовать, а остальные будут сидеть во время войны с закрытыми глазами. Карточки мы раздали уже, так что ты только говорить должен. Ты понял? - Да государь, понял. По лицам собравшихся Данила понял, что должен уже начинать. - Итак. Война. Вся знать синхронно зажмурилась, а царь Иван прикрыл заодно царю Петру глаза ладонью. - Поляк? Глаза открыла царевна Софья. Оглядев остальных, она без лишних сомнений показала на боярина Милославского. - Это значит, мёртв он, г...? Регентша кивнула и закрыла снова глаза. - Теперь значит... Эта, как её бишь. Марина Мнишек. Теперь оживился уже князь Галицин и без каких-либо сомнений указал на царя Петра. - Ага. А теперь Филарет, верно ведь? - Сперва Пожарский! - закричал Пётр. - Ой, верно, запамятовал, Ваше благородие. Пожарский, стало быть. Пётр вывернулся из-под руки Ивана и указал на мать. Данила, подумав, покачал головой, и царь двинулся обратно. - Вот теперь уже точно значит Филарет. Верно ведь? Небось верно. Ох. Наталья Нарышкина подняла веки и огляделась. Подумав, указала на себя, и сразу же смежила их снова. - Вроде больше никого. Мир теперь. Господа, в войну убили... Господи Боже. Кого же убили-то? А у Данилы все плыло в голове. Не помнил он никак. Не сумел значит он даже государям угодить. Что же делать теперь? Снова велеть войну начинать, чтобы заново указали? А все равно не запомнит если? - Ой, забыл я господа. Негоден ведь я для этого вовсе. Отпустили бы вы меня, да дали бы службу мою обычную, я бы справил её. А в ваши игры умные не умею играть я. Вы уж простите, да не справлюсь я, сколько биться не буду... - Значит, не столь ты нас уважаешь, Данилка, чтобы расстараться для нас? Ты вспомнил бы, а я уж постаралась бы тебя обласкать, из дворового человека вольным сделала. - Голос царевны звучал теперь грозно, словно только что спокойное море разбушевалось и на смену глади пришли буруны. Тёмные глаза налились гневом, почернев ещё больше, а губки скривились в сторону. - Ублажить нас не мог даже? Решил, раз уж позвали тебя к государям, так по воле своей и отказать им можешь? Коли не способен, так иди прочь, да приведи того, кто больше тебя разумеет! - Как прикажете, государыня. Также кланяясь, Данила Матвеевич выбежал из залы. Про себя он думал, кого бы такого найти, кто разумел бы? Боярина бы какого или господина, да где их сейчас найдешь вечером? Поискать бы Федьку-конюшего, да кто же его знает где он? Опять небось за девицей какой приударяет. Или Ваньку, стряпал который. Да он больной лежит. Куда же гнать его теперь? А не найдет никого? Что с ним государи сделают? На дыбу уж верно подвесят да станут спрашивать, зачем праздник им испортил? Не имел ли умысла снова поссорить их? А может и вовсе Бога так гневить дальше хотел? Ох, что же с ним сделают теперь, Исус и Богородица заступитесь за несчастного! В конце коридора, по которому бежал злосчастный слуга, показалась длинная тень. В руке идущего была масленнный фонарь, а на голове надвинут глубокий капюшон. Шел он быстро, урывками, словно торопился куда-то, и прихрамывал, припадая на одну ногу. - Эй! Господин, куда вы так спешите? Человек в плаще остановился и обернулся. Свет упал на его лицо. Им оказался средних лет мужчина, с голыми безбородыми щеками, как ходят нехристи или погань всякая. Он был высокого роста, почти на голову выше Данилы. Кожа незнакомца была смуглого, оливкого цвета, а волосы тёмные, с проседью у висков. Отблески пламени бросали красные блики на его лицо и глаза, кажется, бывшие бы черными, если бы не огонь, отливали багровым. Плащ, сперва выглядевший серым, оказался редкого пурпурного оттенка с золотыми нитями у края капюшона и ворота. Губы мужчины изогнулись в приветливой улыбке, а голова по-змеиному наклонилась в поклоне. - А что же, милейший, помешал я Вам тем, что на пути попался? Или может желаете чего-нибудь? По внешности он явно был из знати, хотя вряд ли русским. Да и говорил как-то странно, елейно пришептывая и постоянно улыбаясь, поднимал тонкие брови на лоб, так что кожа на нём собиралась в сеточку морщин. Данила почувствовал невольный трепет, когда такой явно важный господин заговорил с ним так уважительно. - Да что же, какой же я вам милейший... Не нужно мне ничего... Разве только... Что ж я говорю? А помешали... Да не помешали, ваша... Как к Вам обратиться-то? - Зовите меня сударем. - Сударем? Дивно-то как. Да может я Вас, сударь, мог бы провести куда, куда вам надо? - Я слышал от своего короля, что царевна София Алексеевна... Так ведь зовут вашу королеву, верно? Желала видеть его, а я прибыл от его имени. - Я Вас конечно проведу, сударь. Но мне нужно будет должить о Вас. Не скажете ли Вы мне, от какого короля вы прибыли? - Этого вам знать необязательно. Мой путь был далёким и не меньше дороги ждет меня впереди. - Но я ведь должен, сударь, сказать государыне... - Увидев меня, она пропустит. Ведите меня, Даниил. Данила Матвеевич послушно пошел обратно к зале, теперь уже ведя за собой неведомого посла. Может тот сможет государям угодить и поиграть с ними? И не придется на плаху идти тогда. Или и правда сударя этого попросит, раз он посол такой важный, отстоять себя. Стоило открыть дверь, как его встретил гневный голос царевны. - Явился наконец! Не дай Бог, не исполнил ты... Вперёд прошёл посол и в почтительном поклоне замер перед Софьей. Та сразу побледнела и умолкла. Когда же заговорила вновь, то в её голосе не осталось былой уверенности - он дрожал и прерывался, срываясь вверх, почти как у младших братьев. - Дорогие мои родичи и бояре... Я прошу вас... Не могли бы вы на время оставить нас с этим... человеком наедине. Нам нужно обсудить... Одно важное дело. Царь Петр поглядел на сестру как мог строго, нахмурив бровки на детском ещё лице. - Софья, если этот человек посол, то принимать его должны мы с братом Иваном. Если же нет, то Вы не должны были позволить ему прийти сейчас, при мне и моей матушке. Или же так Вы показываете своё к нам неуважение? - Брат мой, я не желаю никак оскорбить Вас. Но от этого человека слишком многое для меня зависит. И я приношу и вам, и Вашей матери особенно, свои извинения. Вероятно, будет лучше, если я сама покину Вас. На время. Данилка, проводи нас с этим господином в малую залу. Данила Матвеевич поспешно подскочил к ним и со свечей пошел впереди сударя с государыней. Тот галантно подал Софье руку, и та опирлась на его локоть, едва касаясь бархата плаща. За путь оба не проронили ни слова. Перед входом в залу Софья обогнала слугу и спутника и встала между дверьми и ими. - Данилка. Ты останешься здесь, а когда кончится разговор, проводишь этого господина к выходу из дворца, не позволяя ему ни с кем встретиться. В зал ты за нами идти не должен, если же посмеешь, то пожалеешь, что встретил его сегодня. Если успеешь пожалеть. И быстрым шагом царевна с послом скрылись за тяжёлыми дверьми. Данила Матвеевич остался один в пустом коридоре. В животе уже начинало урчать - ох, не так он думал провести этот вечер. Пошел бы лучше к жене домой, та наверняка должна была приготовить уж чего-нибудь: хлеба испечь или щей наварить. С ребятами бы понянчился да и спать лег. А тут сиди на камнях и случшай, что там царевна с бритым бурчат. И откуда только бритый тогда имя его узнал? Сказал он ему что-ли? Да нет, кажется... Говорили они долго. Свеча у Данилы в руках уже почти успела сгореть, когда двери снова распахнулись и посол вышел из комнаты. - Запомни, София, семь лет. Больше тебе не править, и платить время придет. Царевна поглядела на посла и слугу, резко захлопнула изнутри дверь, а сударь подошёл к Данилке и похлопал приятельски по плечу, подталкивая сам к тому коридору, который вел к выходу. Теперь казалось, что дворец он и сам прекрасно знает, и черт его поймет зачем просил сперва провести его. Но, может, Софья ему указания какие-то дала, не понадеявшись на слугу, уже ей не угодившего? -  Ну что же, Даниал Матвеевич. Вот скоро и расстанемся мы с Вами. - Верно, сударь. - Вот что я спросить у Вас хотел. Не хотите ли Вы со мной договориться о чем? - сударь улыбался на ходу, показывая белые зубы между тёмных губ. - О чем же договориться, сударь? - А вот. Вы же слышали, что я царевне сказал. Разве думаете, что после этого дыбы минуете? - Не знаю же я, что это значило. Сказали вы ей про семь лет каких-то. Что же с того? - А ей откуда знать, что не знаете Вы? Пропали вы, мой любезный, пропали. Не жаль вам детей Ваших, которые сиротами теперь останутся? Жену? Любит ведь она Вас и верна-то как. Уж поверьте мне, я бы знал, если бы такой не была голубка Ваша. Холодный пот прошиб Данилу Матвеевича, а под рубахой побежали мурашки - верно сказал ведь, бестия. - И что же за договор Вы мне, сударь, предлагаете? Что я для Вас сделать могу? - Сына моего принять к себе можете. - Сына Вашего? Да зачем же такое? Ведь Вы богатый видно, да знатный. А я-то что? Полы мести да пироги разве что печь ещё умею. Плохо Вашему сыну у меня будет. - Не плохо. Должен у Вас мальчик мой быть. А у меня ему не следует - все же не наш он наполовину, мать его вашего рода была. И не сможет со мной он жить. Он хорошим человеком вырастет. Плутоватым, да верным. А я не таков. Служу я себя, а королю второму, а мальчик мой иным будет. Жаль, судьба его не так хороша, но полукровкам никогда легко не бывает. - Хорошо. Вот если возьму я сына Вашего. Как Вы его приведете? Что мне делать с ним и самому потом? - Он сам придет, сиротой назовется. А вы с женой примете его. Делать же... Уезжай отсюда в село вслед за государем Петром. Не слугой больше будь, дело своё открой. Печь раз умеешь, так и работай. - А Вы мне, сударь, за это что? - Забудет царевна София про тебя. И прочие все бояре. Решат, что другой и играть ходил к ним, и меня вёл. Его и казнят на рассвете. - Да как же так, сударь. Ведь и я невинен, а он чище меня еще? - Но пользы мне нет от него. А милуют тех, кто пользу приносит. Как бы чист он не был, что мне его судьба? Во дворе сударь легко, словно и не хромал до этого, вскочил на коня. - Прощайте же, господин Даниил Матвеевич. С Вами не свидимся уже, а к сыну моему придет ещё мой король, счастья полукровке меру отрежет. Да Вас не будет уже тогда.