Сын мой Авессалом

— Это большая победа, — говорит Дамблдор, потирая руки. — Гарри Поттер победил, они с друзьями преодолели все загадки… Прелестно, прелестно! Пир! Завтра же!.. И он выходит из Кухни, закутанный весь в свои длинные тряпки, похожий на маленького ребенка в пижаме старшего брата, такой довольный, словно его любимая команда только что выиграла Чемпионат Мира. Он выходит из Кухни, радостно улыбаясь в предвкушении, уверенный, что и другие разделяют его веселье, насвистывает под нос — а в спину ему смотрят десятки глаз домовых эльфов. Он выходит из Кухни, уверенный, что за его спиной царит оживление и предвкушение, но за его спиной гробовое молчание и бессонные ночи. Он выходит из Кухни и не оборачивается. Он спешит наверх. — Это замечательно, мистер Уизли, замечательно, — говорит Дамблдор и хлопает старосту по плечу. — Замечательно! Пир начнется тут же, как мистер Поттер будет готов, завтра! Завтра же! — У третьего и шестого курса еще не закончились экзамены, — возражает Перси. — Как же с ними? — Отмените, Персиваль, отмените! — говорит Дамблдор и закидывает в рот мармеладку. И уходит. Напевает под нос мелодию, незатейливо флиртует с проплывающим мимо призраком Дамы в Вуали, закидывает в рот еще одну конфету. Перси Уизли смотрит ему вслед хмуро, руки в карманы сует, губы поджимает. Не в его власти отменять экзамены — а его младший брат лежит в лазарете и вряд ли сможет встать раньше четверга. Его младший брат лежит в Больничном Крыле, едва живой, чудом спасенный чумазой девчонкой с перепуганными глазами, а сама девчонка до сих пор плачет, потому что на ее руках едва не умер человек. Его младший брат лежит с сотрясением мозга и переломами, и это, разумеется, большая тайна, и поэтому мать до сих пор ничего не знает — а Перси зовут совершенно не Персиваль. Перси смотрит директору вслед и думает, помнит ли тот о девочке с копной волос и мальчике с переломом верхней части позвоночника? — Мадам Помфри! Как я рад вас видеть здесь. Минерва, дорогая, я хотел сказать, что, быть может… Почему же вы в черном, моя дорогая? Сегодня праздник! Почему же вы в черном? Неужели что-то случилось? — Только хорошее, — говорит негромко Флитвик, и глаза у него серьезные и вместе с тем грустно-насмешливые. — Только хорошее, дорогой профессор. И тогда он уходит, потирая свои морщинистые ладошки, улыбаясь будто бы всем присутствующим и одновременно своим мыслям, насвистывая под нос, уходит, спешит куда-то прочь, куда-то по своим делам. Не оглядывается. Никогда не оглядывается. Уверенный, что вслед ему смотрят с теми же улыбками, с какими встречают портреты и министры. — Праздник, Минерва? — спрашивает вполголоса мадам Стебль и наливает себе на два пальца. — Такие у нас теперь праздники, а? — Не чокаясь, — говорит Септима Вектор и поднимает свой стакан. И они пьют. А потом наливают — и пьют еще. И еще. И теперь, когда довольная улыбка директора снова скрыта за дверьми преподавательской и десятками магических стен, в комнате не остается ни следа радостного удовлетворения. Минерва Макгонагалл улыбается, но в этой улыбке больше горечи, чем счастья. — Бедный мальчик. Такой талантливый, такой несчастный… — говорит она, смаргивая слезы и глядя слепо на крошечный бездвижный портрет Александра Флеминга. — У него всегда было так много амбиций, — говорит Флитвик, вздыхая. — Мы столкнулись с ним как-то раз в Румынии, там было целое гнездо перевертышей. Смотреть жутко… Должны были на закате из выжечь, так, чтобы… — о прерывается и шумно сморкается в платок Поппи Помфри. — А он около полудня улизнул и пошел туда один. И вечером, когда мы пришли, чтобы уничтожить гнездо, никого там уже не было, он всех вынести и спрятать успел. — Да, — вздыхает Кеттлберг, — он всегда любил разных зверушек. Говорил мне, что нет в мире ничего прекраснее, малыши-лукотрусы. Когда еще школьником был, всегда был самым лучшим. — Такой талантливый, — повторят Макгонагалл и смотрит слепо на стеллажи с книгами. — И такой молодой… — Он всегда был плох в окклюменции, — тяжело роняет Батшеда Бабблинг, и снова повисает тягучая, грузная, тяжелая тишина. Дамблдор улыбается и говорит Николасу Фламелю, что все к лучшему. Что камень лучше уничтожить. Что Темный Лорд скоро найдет способ вернуться, и все, что им остается — сдерживать его достаточно долго, прежде чем Гарри Поттер вырастет достаточно, чтобы набраться сил сложить его. Что пришло время вскрыть старые могилы, раскрыть старые секреты. Достать старые подарки Смерти, чтобы сразить старого врага. Он улыбается в предвкушении и говорит, что все сложилось как нельзя лучше. А Аргус Филч повязывает на шею черный галстук и берет под локоть мадам Пинс. Волосы ее черным платком покрыты. — И все мои друзья соберутся, чтобы поддержать юного Поттера в этой войне!.. — он взмахивает руками в возбуждении. — Мы собрались сегодня здесь чтобы развеять прах нашего друга и коллеги, Квиринуса Квиррелла, — Минерва Макгонагалл сжимает правой рукой запястье левой до белых отпечатков. А ведь он и правда был очень, очень молод. Ему не было и тридцати пяти. У него не остается ни друзей, ни родственников — застенчивый юноша, который четыре года преподавал Маггловедение в школе, а по вечерам сидел в библиотеке со старинными трактатами и книгами — и на похоронах нет никого, кроме коллег. Светит солнце и на поляне у Озера кричат и шумят счастливые, ополоумевшие от наступления лета дети, а тело профессора Квиррелла слишком обезображено ожогами, сожжено уже почти наполовину, чтобы класть его в открытый гроб. Поппи Помфри говорит, что это, должно быть, ужасно, нестерпимо больно — и всем телом вздрагивает, цепляется за локоть Северуса Снейпа, лицо которого печально и строго. Поппи Помфри думает — надеется — что, если Квиринус действительно носил в себе паразита, возможно (только возможно!) это сделало его менее чувствительным к боли. Поппи Помфри вспоминает, как он лечил раненых сов и тихонько курлыкал с ними о чем-то своем. Он ведь действительно был очень талантлив — самый лучший студент восемьдесят первого года выпуска. — Северус, вы с ним общались в школе? — спрашивает блаженная Сивила Трелони, и хоть раз в жизни ее образ городской сумасшедшей кажется фантасмагорически уместным. Пятикурсники Пуффендуя запускают воздушного змея. Директор говорит с министрами и лордами. Учителя хоронят. — Нет, почти нет, — коротко мотает головой Снейп. — Он был на два года младше и с другого факультета. Мы почти… не пересекались. Пересеклись однажды, поздним зимним вечером, в коридоре шестого этажа. За окном была черная ночь, выла метель, и он шел в компании, кажется, Эйвери и Малфоя, и они говорили о чем-то отвлеченном, возможно, о Джимми Картере, который только что стал первым волшебником-президентом Соединенных Штатов, обойдя Джеральда Форда. Тогда это была главная тема всех обсуждений. Они шли тогда, разговаривали о чем-то неважном — возможно, об индексировании валюты, а, может, о последних новостях в Школе — когда за поворотом наткнулись на двух громил курсом помладше, которые самозабвенно колотили тощего мальчишку с большими глазами. Они, пятикурсники Слизерина, остановились тогда, глядя на маленького мальчишку у стены и двух ребят в рубашках с закатанными рукавами. — Что? — рявкнул один из них. — Ничего, — ответил Эйвери, пожимая плечами. И они ушли. Они просто ушли, потому что избиение тринадцатилетнего мальчишки не было их делом. Просто ушли, потому что он не был слизеринцем, а его обидчики не были гриффиндорцами, и это были чужие разборки. Просто ушли, потому что разговор был и важнее, и интереснее. Просто ушли, потому что им не было дела до этого мальчишки. А утром Квиринус Квиррелл не пришел на завтрак и не появился на занятиях. Северус Снейп знает, что заикаться Квиринус Квиррелл начал по крайней мере в семьдесят девятом. — Я з-знаю, что т-ты д-д-друг Регулуса, — сказал он, когда в ноябре семьдесят девятого вдруг оказался на пороге дома Северуса. Было раннее утро, небо было серым и мрачным, и это была первая их встреча с момента выпуска из школы. Кажется, первый раз, когда тощий, стеснительный и забитый Квиррелл говорил со Снейпом. Он тогда еще был пятикурсником, и мантия смешно и нелепо топорщилась на нем. — Ты з-з… знаешь, где он? За побег из Хогвартса, должно быть, этот нелепый когтевранец потом еще месяц мыл кубки и полы, если не хуже, и все-таки он сбежал тогда из школы, заикающийся и напуганный, кажется, перманентно, потому что Регулус Блэк, едва ли не единственный его друг, оставил ему в октябре письмо, оставил собственное кольцо с фамильным гербом, а затем растворился, исчез, пропал, будто его никогда и не было. И в Хогвартсе его больше не было. — Понятия не имею, — выплюнул тогда Северус и закрыл перед мальчишкой дверь. В те недели он ждал вызова от Лорда, чтобы получить Метку, и ему не было дела до того, чем занят был выродок Блэков, ухитрившийся обойти его и получить Метку еще в прошлом году. Быть может, его забрала мать. Может, он и сам сбежал, как сделал как-то раз его психованный братец. А, может — и эта мысль больно била по самолюбию — у него было какое-то задание от Лорда, задание, для которого ему нужно было уехать из Школы. Северуса в те годы уязвляло то, что Регулус, более юный и менее успешный в Темных Искусствах, получал столько привилегий из-за протекции своей семьи, и думать о не совершенно не хотелось. Не тогда, когда он ждал со дня на день вызова и собственной Метки. И он не вспоминал больше об избалованном мальчишке и его заике-приятеле, пока в декабре, перед самым Рождеством, Лорд не начал Собрание словами о Регулусе Блэке. — Он пропал почти два месяца назад, и с тех пор его бедная мать не знает, где он, — сказал тогда Лорд. — Не знаю этого и я. Бедный мальчик либо погиб, либо в плену наших врагов, и я не бросаю своих последователей в беде — я приказываю отыскать бедного юношу и наказать его истязателей. Наказать так, как мы накажем любого, кто посмеет покуситься на одного из нас. Наказать так, как они заслуживают того!.. И в канун Рождества Северус Снейп оказался в Хогвартсе, который покинул летом и не думал, что посетит когда-нибудь еще. Тогда он еще не знал, как сильно заблуждался. Он попал в Школу по приглашению декана, но, даже не заглянув к нему, сразу же направился к гостиной Когтеврана. Коридоры были пусты. Он подумал, что, верно, старик-Слизнорт все еще жил в выстроенных декорациях своего спектакля, застрявший во времени и потерявший связь с реальностью — пустоголовый болван, потерявший счет годам и все еще ждущий идеального Зелья Удачи от каждого нового курса. Северус разозлился, когда привычно дернулся, увидев в коридорах красные с золотом галстуки. Это было глупо. Джеймса Поттера, Сириуса Блэка и остальных уже давно не было в школе. Они все еще были врагами — но теперь совершенно другого толка, и сражались теперь тоже совершенно иначе: все так же остервенело, но теперь не было ни старост, ни учителей. За углом их ждала лишь смерть. Северус собирался сокрушить основы, собирался перевернуть мир — и для этого он готов был уничтожить тех, кто отчаянно цеплялся за прошлое, навязывая собственное рабское существование другим, готов был… — Где Регулус? — спросил он у Квиринуса Квиррелла, не здороваясь и не спрашивая о делах и самочувствии. — Где он? — Регулус Блэк все еще был одним из них, нравился он Северусу или нет, и это было делом чести. Он ожидал, что Квиррелл будет заикаться. Ожидал, что скажет правду — или скажет, что не знает. Но вместо этого черты лица мальчишки вдруг разгладились, и он, такой испуганный прежде, вдруг едва ли не усмехнулся ему в лицо. — Идти к ч-ч-черту! — выплюнул он, высоко держа подбородок. Рука Снейпа сама дернулась к палочке. Это была привычка, это было частью ритуала — бей, пока можешь, не давай спуску, отвечай — и, видит бог, он не в самом деле собирался нападать на этого тщедушного мальчишку. Он бы остановился. Он бы не проклял его. Он бы… Он замер, точно статуя, хотя Квиринус даже не поднял руки, не взял в пальцы палочки. Северус Снейп замер, пораженный проклятием, а мальчишка захлопнул перед его носом дверь — точно также, как когда-то захлопнул сам Северус. Через два месяца Регулуса Блэка признали погибшим. А еще через полтора года блаженная предсказательница предрекла великое будущее сыну Лили Эванс — его Лили! — и Северус Снейп принял решение, что его верность и его идеалы стоят не так уж и дорого. А еще через три он встретил Квиринуса Квиррелла вновь — на этот раз как преподавателя школы. Друзьями они никогда не были. Солнце светит неуместно ярко, слишком счастливо орут дети. Северус Снейп думает, что этот мальчишка в нелепой мантии не заслужил такой смерти. Мадам Помфри отводит глаза и старается не думать о том, как ему было больно. Кеттлберг бормочет что-то о том, что Квиринус всегда восхищался единорогами и фестрами. Макгонагалл вздергивает голову, но в ее глазах блестят слезы. Северус Снейп вспоминает, как когда-то, много лет назад, разгромил кабинет директора. Как когда, ужасающей, невозможной, кровавой ночью Хэллоуина ворвался в Школу. Как кричал, будто умалишенный — почему вы не спасли ее? Вы обещали, вы поклялись защитить ее, почему… — и как плакал, обессиленный, лишенный опоры под ногами. — Она мертва, Северус, но жив мальчик, — сказал он тогда. — Мы защитим мальчика. Это то, что она хотела, не так ли? — Гарри Поттер выстоял, — говорит он сегодня, и едва ли не подпрыгивает от восторга. — Это ли не чудесно, Северус? Все идет так, как нужно. А маленькие домовики, которым бы на кухне готовиться к пиру, толпятся в отдалении, печальные и заплаканные. На гроб смотрят, крошечными своими ручками друг за друга цепляются, морщат носы и заплаканные глаза прячут. Человек умер, дорогой профессор-директор, как вам это? Он же был живым человеком! — хочется кричать Северусу. Почему вы не спасли его? Я же говорил, я говорил вам, что он болен, что его разум одурманен, что его воля сломлена! — хочется выть Северусу. Почему вы не помогли ему, как обещали? Вы ведь все знали! — Северусу хочется снова разгромить кабинет. Но вместо этого он придерживает под локоть плачущую Поппи и, когда Макгонагалл движением руки развеивает гроб вместе с телом пеплом по ветру, одним из первых делает шаг к могиле. Кладет на нее белые цветы. — Он был одним из лучших преподавателей Защиты, которых я застал, — бормочет он себе под нос. — и был одним из немногих, кто никогда не нуждался в палочке. — Магия его слушалась и без того, — рассеянно кивает Флитвик и тоже кладет цветы. Красные. Ветер уносит прах и память вдоль границы леса, в чащу, в скрытое и темное, невидимое и неслышимое. Проносит мимо ручьев, мимо лазов мангусов, мимо гнезд волколаков. Мимо скалистых обрывов и пещер без входа и выхода. Северус Снейп думает: сколько нужно времени, чтобы сломить волю человека? Думает — а ведь правда: Квиринус Квиррелл не просто имел власть над троллями, а знал их язык. Думает — кто же теперь это вспомнит? Альбус Дамблдор потирает руки, торопливо шагая по коридорам школы. Перси Уизли потирает глаза, сидя подле кровати брата. У Регулуса Блэка так и нет ни могилы, ни памятника. А Северус Снейп думает, что у Квиррелла всегда было слишком много амбиций и слишком мало таланта к окклюменции. Думает, что это опасное сочетание. Думает, устало роняя плечи вниз, что Квиррелл — действительно — был таким талантливым. Таким молодым…