1

Она не помнит, когда именно и откуда у неё появилась эта идея. Но, начиная с какого-то момента в её жизни, каждое утро Она надевает старые спортивные штаны, растянутый розовый свитшот с катышками на локтях, протёртые почти до дырок носки и удобные растоптанные кроссовки. Берёт наушники, подключает их к телефону и запускает случайный трек, а затем выходит из квартиры и сворачивает в сторону пожарной лестницы. Дверь открывается с трудом, нужно немного поднажать — зато, когда она наконец открывается, ветер с улицы распахивает её с такой силой, что не удержать. Она стоит на лестничной клетке и несколько мгновений смотрит вниз, на раскинувшийся под ней пейзаж. Пожарные лестницы в этом доме всегда открыты, а вместо сплошных бетонных стен на лестничной клетке зачем-то сделали решётки от пола до потолка, сквозь которые видно улицу. В первый раз, когда Она пришла сюда, у Неё даже немного закружилась голова от такой высоты. Отсюда, с двадцать третьего этажа, видно горный хребет, немного города и крыши гаражей около дома, а кажется — будто перед ней лежит весь мир. Волосы подхватывает мощными воздушными потоками, холод забирается под тоненький свитшот; Она снова окидывает взглядом нахмуренное небо, низкие тучи, серые жилые дома, потоки машин, огни светофоров. Глубоко вздыхает, как перед прыжком в бездну. И начинает спускаться. Ступени покрыты пылью и бетонной крошкой — будто бы здесь не убирались с самой постройки дома. На площадках лежит всевозможный мусор, но пока что Она оставляет его без внимания. Она быстрым шагом идёт вниз, и лестница засасывает её в бесконечную спираль — пройти ступени, повернуть направо, снова пройти ступени, снова направо. Сколько этажей Она уже прошла? Каждый раз ощущение, что намного больше, чем есть на самом деле. Начиная с тринадцатого, появляются цифры на стенах — и Она вновь удивляется тому, что прошла ещё даже не половину. Хочется ускорить шаг, но Она помнит, насколько на самом деле неуклюжее и неповоротливое Её тело — сколько ни тренируй его, всё норовит что-нибудь подвернуть или неудачно упасть, так что бегать по лестнице для Неё может быть по-настоящему опасно. Ровно в тот момент, когда всё сливается в сплошные бесконечные ступени и кажется, что это уже никогда не кончится, Она вдруг оказывается на подвальном, «минус первом» этаже. Здесь нет решёток и темно — это выход на подземную парковку, поэтому свет идёт только от тусклых ламп, закреплённых на стенах. Песня в наушниках заканчивается — и Она тут же забывает, какой это был трек. Она разворачивается лицом к ступеням и смотрит вверх. Выглядит предательски безобидно — но Она-то знает, что Её ждёт на самом деле. Неприступная крепость. Вавилонская башня. Долгий, трудный путь к небесам. Если бы Она взяла с собой карточку, которая запускает лифт, то был бы огромный соблазн просто подняться на лифте — поэтому карточку Она с собой не взяла. Деваться некуда. Нужно идти. Она заносит ногу над первой ступенькой и начинает своё восхождение. На первом этаже одну из квартир арендует детская стоматология, так что Её встречает одноногая безглазая кукла, давно забытая кем-то из посетителей и невесть как оказавшаяся на пожарной лестнице. Эту куклу Ей всегда жаль — Она всё детство старалась относиться к своим игрушкам очень бережно, потому что их было совсем немного. Одной дочери маминой подруги дарили много красивых кукол, но эта избалованная принцесса непонятно зачем отрывала им головы, руки и ноги, а Она неизменно смотрела на это с ужасом — как можно поступать так со своими самыми верными друзьями? Свою единственную куклу Она берегла как королевскую драгоценность и не расставалась с ней ни на миг. Как же Она плакала, когда в детском садике противный мальчик из Её группы в порыве вредности отстриг этой кукле почти все её чудесные густые волосы… На втором — ржавая эмалированная кастрюля с напрочь сгоревшим дном. У них дома тоже были такие; в крышку каждой кастрюли обязательно была продета пробка от вина или шампанского — чтобы можно было браться, не обжигаясь. Мама сожгла порядочно таких же кастрюль, когда ставила вариться на маленький огонь гречку или картошку — и засыпала от усталости на диване перед телевизором. Есть сгоревшую еду было невкусно, а в кухне после каждого такого случая воняло горелым — но выбирать не приходилось: или так, или не есть вовсе. На третьем стоит пустая бутылка от вина. Дыхание всё ещё ровное, а ноги совсем не болят, так что Она немного ускоряет шаг. В голове всё равно успевает появиться смутный образ проржавевшего старенького «пикапа»; Она втиснута между водительским и пассажирским сиденьем, и мама с пассажирского кричит через Неё на папу, а тот ведёт машину странно, беспорядочно крутя руль из стороны в сторону, и машина идёт какими-то дикими зигзагами. Наконец, он останавливается, мама грубо хватает Её за руку и рывком выволакивает из машины, они идут вдвоём по обочине дороги, Она хныкает и изо всех сил старается не заплакать — Ей непонятно и очень страшно, но каким-то образом Она понимает, что сейчас маме не до Её слёз. Папа медленно едет на «пикапе» следом, что-то кричит через опущенное стекло, мама не оборачиваясь кричит что-то резкое в ответ. «Папа снова пьяный», — вдруг догадывается Она, и эта мысль странным образом успокаивает: это понятно и не страшно, это пройдёт и всё опять станет как раньше. На четвёртом нет никакого мусора, но на стене в углу нацарапан крест. Православный — это Она узнаёт сразу, хотя сама совершенно не религиозна. Когда папа исчез из их с мамой жизни, к ним вдруг переехала жить бабушка — у неё с собой было много крестов, икон со строгими лицами и толстых книг с непонятными словами. Бабушка рассказывала о Боге (именно так, с большой буквы), учила понимать время по часам со стрелками, отводила Её в садик, забирала из садика, водила гулять в парк и не сжигала кастрюли при готовке. Временами Она осторожно спрашивала «а где папа?», но эти вопросы бабушку расстраивали, и та вместо рассказов о папе рассказывала Ей про всевышнего отца, который за всеми смотрит с неба. Часть, где он послал на землю своего сына, а люди его убили, нравилась Ей меньше всего — Она никак не могла понять, как люди могут творить такое друг с другом. На пятом кто-то выволок на лестничную площадку целый письменный стол — старый, облезлый и покрытый нечёткими расплывшимися надписями. Уже с первых дней в школе Она осознала, что на самом деле люди могут делать друг с другом и не такое. Она изо всех сил старалась хорошо учиться и думала, что заведёт в школе много друзей, но кто-то из одноклассников увидел в ней что-то — будто бы на Ней была нарисована большая мишень. Так что вместо чудесных школьных лет и первых друзей были синяки, разорванные тетради и учительницы, старательно не замечающие Её вещей, сваленных кем-то в мусорное ведро в углу класса. Она начинает запыхаться — сначала старается дышать носом, потом просто уговаривает себя пройти ещё немного, и ещё, и ещё — пока боль в груди не становится невыносимой, и Ей не начинает казаться, что Она вот-вот задохнётся насмерть. Она делает свою первую остановку на девятом этаже, сгибается пополам, упирая руки в бёдра, и долго, тяжело дышит, пытаясь успокоить болтающееся сердце, саднящее горло и горящие лёгкие. В какой-то момент начинает отпускать — и Она заставляет себя двигаться дальше, чтобы не сбиваться с ритма. На одиннадцатом стоит горшок с безнадёжно засохшим растением и потрескавшейся землёй, об которую кто-то тушил окурки. Когда Она закончила школу и поступила в институт в другом городе, бабушка передала Ей с собой несколько комнатных растений, чтобы в общежитии стало хоть капельку уютнее, — но все растения благополучно погибли: то ли Она недостаточно их поливала, то ли наоборот поливала чересчур много и часто, Ей так и не удалось понять. Но даже без растений своя собственная комната в общежитии и жизнь в другом городе казались настоящей сказкой — Она до сих пор помнит то радостное изумление от мысли о том, что Она теперь уже совсем взрослая и живёт сама по себе. На двенадцатом валяется поломанная настольная лампа — у Неё была похожая, и с ней они проводили большинство вечеров: за конспектами, книгами или рисованием всяких персонажей из книг и мультфильмов. Её комната тогда находилась на девятом этаже, и бессонными ночами, когда Она готовилась к очередному экзамену или зачёту, Ей нравилось представлять, что из всего здания только в Её окошке горит свет — как маленький маяк, рассеивающий непроглядную тьму. На ступенях между двенадцатым и тринадцатым лежит раздавленная сигаретная пачка с уродливой картинкой какой-то страшной болезни и надписью «курение убивает». Может, так оно и есть, но именно решение начать курить свело Её с теми, кого она впервые назвала друзьями. Ей до сих пор трудно объяснить себе, зачем вообще Она начала курить — когда Она смущённо лепетала в магазине что-то про «мне какие-нибудь сигареты с кнопкой и зажигалку, такую, которая делает щёлк», продавщица смотрела на неё с таким осуждением и сочувствием, что хотелось провалиться сквозь землю. Первые неловкие попытки затянуться в укромном месте за университетским корпусом закончились безудержным кашлем, но Ей то ли хотелось приобщиться к этой загадочной и стильно выглядящей привычке, то ли недоставало некоторого саморазрушения в жизни — в конце концов, Она заставила себя выкурить сразу две штуки подряд, и к концу второй уже почти не кашляла. Зато потом, когда Она попыталась вернуться на пары, Её одолел внезапный приступ сильной слабости: бросило в пот, голова закружилась, и Она осела на землю прямо там, где стояла. Тут-то к Ней и подбежала та, кого Она в дальнейшем будет называть своей подругой, и с тревогой на лице стала тормошить Её за плечи, трогать лоб и предлагать бутылку с водой. Позже, когда они с компанией будут гулять всю ночь, пить дешёвое пиво, хохотать над глупыми шутками и орать любимые песни, а потом улягутся прямо на асфальт огромной, самой большой в Европе площади, и будут смотреть на звёзды, подруга будет вспоминать эту историю их знакомства и беззлобно смеяться над Ней — а Она совсем не будет против. На четырнадцатом «живёт» старая пластиковая ёлка, облезлая и переломанная. Его Она встретила как раз под Новый год — и влюбилась сразу, окончательно и бесповоротно, когда он, обнаружив их схожие вкусы в музыке, сказал Ей: «мы подходим друг другу, как джаз подходит осени». Красиво говорить и совершать красивые поступки он умел — а Она млела от его внимания и чувствовала себя самой особенно девушкой на свете. Лестничная клетка пятнадцатого завалена стройматериалами так, что протиснуться получается с трудом — но Она даже рада небольшой передышке, потому что помимо тяжёлого дыхания и учащённого сердцебиения начинают ныть и неметь мышцы ног. Она уговаривает себя, что осталось меньше половины, и что Она уже добрую тысячу раз доходила до конца — но в этот раз, как и во все предыдущие, появляется ощущение, что осталось слишком много и Ей ни за что всё это не осилить. Точно таким же бесконечным и выматывающим ощущался ремонт на съёмной квартире, куда они переехали вдвоём — но, несмотря на все тяготы, они были бесконечно, безудержно счастливы. Они вместе ходили на пары, бежали после них на подработки, потом до поздней ночи красили дома стены, белили потолки и перекладывали плитку в ванной — слушая фоном кучу аудиокниг и плейлистов. Готовить не было ни сил, ни времени, и главной едой на столе были дешёвые пельмени и «роллтон» — но их это в общем-то устраивало. Он рассказывал, как жил на съёмной квартире с хозяйкой, и та убеждала его, что однажды обнаружила в таких вот дешёвых пельменях чей-то глаз, а Она просила его перестать рассказывать за столом всякие гадости, но всё равно смеялась. Два пролёта с пятнадцатого по шестнадцатый занимают клочки старой, пожелтевшей газеты, которую кто-то очень старательно порвал — а ветер разнёс по ступеням, словно ковёр из осенних листьев. Точно так же они рвали ставшие ненужными тетрадки после долгожданной защиты диплома. Она предложила сжечь их на пустыре рядом с недостроенным домом, куда все общажные жители ходили пить, курить и тусоваться, и вся компания притащила туда кучу тетрадок в голубых прорезиненных обложках, которые почему-то горели зелёным огнём. Их до чёртиков пугала взрослая жизнь, поиски работы и само наличие будущего, но прошлое было сожжено, пепел развеян по ветру, и отступать было некуда. На шестнадцатом обитает огромный металлический прут, который одним концом упирается в площадку, а другим — в тыльную сторону лестницы следующего этажа. Каждый раз, проходя здесь, Она задаётся вопросом, зачем он здесь нужен и что он поддерживает. Иногда в Ней играло шальное любопытство — хотелось сдвинуть этот прут, просто чтобы посмотреть, к чему это приведёт, но неизменно какой-то внутренний голос говорил Ей, что некоторые прочные опоры лучше не расшатывать. Когда Она нашла свою первую работу, то была невероятно этому рада и горда собой. Тогда Ей казалось, что Она нашла новую опору в жизни, такую же прочную и надёжную, как этот стальной прут. У него с работой не клеилось, но Она с удовольствием делилась своей скромной зарплатой, оплачивала квартиру и покупала продукты — ведь какая разница, кто зарабатывает, главное — то, что они вместе. Она делает ещё одну остановку на восемнадцатом. Дыхание опять ни к чёрту, перед глазами всё плывёт, ноги словно одеревенели. Сколько бы Она здесь ни маршировала — как будто не становится лучше. Но остаётся совсем немного, так что в любом случае нужно продолжать — Она сцепляет зубы, не даёт себе толком отдышаться и снова ползёт вверх. На стене девятнадцатого виднеются знакомые выбоины — три глубоких кратера, которые всегда почему-то напоминают Ей дырки от пуль. Она мимоходом проводит по ним рукой; интересно, тот, кто сказал, что слово ранит больнее всего на свете, получал когда-нибудь пулю в грудь? Наверняка нет, но как же он тогда мог сравнить? Она тоже никогда не получала пулю в грудь — но его обидные слова, брошенные во время очередного изматывающего и непонятно с чего начавшегося конфликта, так сильно жгли и вызывали такую боль, что Ей казалось, будто Её и вправду подстрелили. Она не понимала, почему виновата в том, что пытается построить свою карьеру и вносит свой вклад в их маленькую семью, и почему все его неудачи случаются из-за Неё, и почему ему можно говорить о том, что ему очень тяжело, а Ей — нет. На всякий случай Она перестала жаловаться вообще, но это ощущалось чем-то ужасно неправильным, несправедливым, и, как Она ни старалась себя убедить в том, что всё делает правильно, подушка наутро каждый раз была мокрой от слёз. На двадцатом кто-то выкинул на лестницу старый потрёпанный чемодан без ручки. Ей очень нравилась когда-то придуманная Ею же мысль о том, что некоторые люди притягиваются друг к другу как планеты, и начинают вращаться друг вокруг друга, не в силах сойти со своих орбит и преодолеть взаимное притяжение. Логично, что время от времени они удаляются друг от друга, каждый по своей орбите — и тогда кажется, что всё, дороги расходятся безвозвратно и никакая сила уже никогда не удержит их вместе, но затем они снова чудесным образом сближаются и всё опять становится хорошо. Однако невозможное иногда всё-таки случается — и кто-то сходит со своей орбиты навсегда, отправляясь в путешествие по бескрайнему Космосу без возврата. Сложно оценить, кому здесь больнее — тому, кто уходит, или тому, кто остаётся, но Она точно знала, что в тот самый миг, когда дверь за ним закрылась в последний раз, на Её планету опустилась долгая, холодная и тяжёлая ночь. По пути на двадцать первый Ей встречается отколотый кусок ступени — если не заметить, можно оступиться и упасть, но Она хорошо его запомнила ещё с первого раза и всегда старается обходить. В целом это неплохая тактика — запоминать, что причиняет боль, и избегать этого; отращивать броню, прятаться и вырабатывать механизмы защиты. Только боль почему-то всегда догоняет, сколько бы Она ни пряталась, и кажется, что ничего никогда не срастётся, и Она сама разбита так же, как эта ступенька — превратилась в бетонное крошево, которое уже не склеить обратно. Она задыхается до тошноты, перед глазами плывут цветные круги, Её шатает, и Она хватается за поручень, чтобы устоять на ногах. Она знает, что осталось уже совсем чуть-чуть, и в голове как обычно сражаются два голоса: один жалобно и отчаянно кричит: «Я больше не могу! Не могу!», а второй по-садистски спокойно отвечает: «Тебе придётся, потому что выбора нет». И вот, когда кажется, что ноги совсем отказали, а Она вот-вот потеряет сознание, неожиданно появляется зеркало — то самое, которое стоит на Её двадцать третьем этаже. Она видит в нём себя — с красным лицом, мокрую от пота, дышащую через открытый рот, словно собака. Ей не верится, что Она в очередной раз справилась и все двадцать три этажа остались позади. Теперь, когда Она наверху, это количество даже кажется Ей смешным, ничтожным — вот Она отдышится и наверняка сможет прямо сейчас спуститься и повторить. Конечно, ничего подобного Она не делает, но Её почему-то греет мысль, что когда-нибудь Она сможет и такое. *** Она совершает свой ритуал каждый день, неделю за неделей, месяц за месяцем. Двигается вниз и вверх по лестнице, как по заколдованному кругу. Задыхается, устаёт, вспоминает, забывает. Находит новые метки и теряет из виду старые. Хлопает тугой дверью, выходя из своей квартиры — такой тесной и такой пустой одновременно, и снова хлопает дверью, возвращаясь в неё, — такую родную и такую чужую. Мысль о том, чтобы однажды подняться выше, появляется не сразу, но, однажды появившись, уже не отпускает Её. Она гонит эту мысль от себя — ведь даже на свой двадцать третий залезть получается с трудом, куда уж идти дальше. Да и что там может быть? В доме всего двадцать пять этажей, каких-то два неисследованных этажа — не на что смотреть. Ей кажется, что эти ежедневные восхождения не приносят совсем никакой пользы, и бесчисленное множество раз Она думает о том, чтобы бросить. Какой вообще в этом смысл, если Она всё так же устаёт и задыхается что в первый раз, что в сто первый? Может, у Неё просто по жизни никогда ничего не получится, что бы Она ни делала, — и эта чёртова лестница будет очередным подтверждением этому. Может, Она обречена вечно ходить по кругу и во всём проваливаться. Возвращаться в неуютную чужую квартиру. Переживать всё это снова и снова, как в заколдованном сне. *** Однажды, увлёкшись подобными мыслями, Она сама не замечает, как машинально проходит мимо зеркала на двадцать третьем этаже. Двадцать четвёртый даётся подозрительно легко — наверняка потому, что Она сделала слишком долгий перерыв на восемнадцатом. В конце пути на двадцать пятом Она ожидает увидеть закрытую дверь на крышу — но её почему-то нет. Впереди ещё один лестничный пролёт. И ещё. И ещё. С удивлением чувствуя, что в ней всё ещё есть силы, она продолжает и продолжает ползти вверх. Может быть, на этот раз спускаться вниз Она уже не будет.