Глава 1. Недосып по Платону

Быть лучшей. Все знают, что ты знаешь, можешь, сделаешь, перевыполнишь и попросишь еще. На тебя даже особо не смотрят, потому что уверены. Можно ничего не говорить, не высовываться — твоя репутация работает на тебя. Иногда она позволяет тебе наглеть, но в меру, чтобы не портить сформировавшейся образ. Еще лучше, когда этот образ завернут в такую же лучшую фольгу: ухоженные длинные волосы, миниатюрная фигура, красивый маникюр, макияж и бесподобный вкус в одежде. Все говорит о твоем превосходстве, хотя его можно даже не ощущать, просто пользоваться. Да, все получается; да, смотрят; да, делают поблажки. Приятно. Она была именно такой со стороны. Многие смотрели так, будто она сошла с небес, и ни на секунду не сомневались в этом образе. А ей хотелось еще больше, бесконечно доказывать свою силу. Только на деле образ мог рухнуть, стоит посмотреть на него чуточку внимательнее. Ее образ рушился по ночам, когда в непроглядной ночи она оставалась одна в квартире. Кухня заполнялась сигаретным дыбом, который клубился в свете экрана ноутбука. Тишина. Такая громкая, что хочется прикрыть уши, только не поможет. От нее вообще мало что помогает: ни музыка, ни фильмы, ни компания. Каждый день одно и то же, темнота, тишина и до-о-олгие ночи. Дни пролетали быстро — к сожалению. Днем ты притворяешься идеальной, а ночами остаешься с собой один на один. Чтобы не слышать тишину, а в худшем случае свои мысли, приходится работать, но даже после сон не приходит. Нужно постоянно занимать чем-то руки, иначе кошмар оживет, снова. Снова будет закрываться дверь, снова по ногам стечет кровь, снова все звуки мира оборвутся, и наступит тишина. На долгие два года, будто так и должно было быть всегда. Будто трехчасовой сон в сутки — это правильно. Здоровый вес, который держится на добром слове — тоже. В целом все держится на одной вере, потому что под образом нет даже клея и скотча. Только пустота. И недостаток сна. Такой недостаток, что волей-неволей начинаешь спать везде: в дороге, в ванной и в аудитории под какофонией звуков. Они становятся приятным фоном. И лишь где-то на задворках думаешь: «Неужели гуси правда спасли Рим? Как можно спать так крепко, чтобы не услышать вторжения? А правда ли было вторжение? И смогли бы ее разбудить гуси?» «Смогли бы меня разбудить гуси?» «Гуси?» «Какие гуси?» «Которые кусаются». «Гуси вообще кусаются?» «Ай! Конечно!» Какой-то шум вырывает из цепкого сна. Гуси уже не кажутся чем-то нормальным, они разлетаются далеко-далеко под собственный гогот. Сбоку что-то болит, с каждым разом все сильнее. Шум усиливается, а кто-то продолжает говорить про гусей. Хочется отмахнуться от этой ерунды, потому что это всего лишь легенда и крылатое выражение. Слышится смех, который накладывается на гогот гусей — так естественно, почти одно и то же. Постепенно привыкаешь и к этому звуку, но резкая боль пронзает насквозь. — Маша, твою мать! Резко поднимает голову. Утренний свет слепит глаза, уши моментально закладывает от окружающего шума, а в голове начинает что-то болезненно стучать. Приходится несколько раз моргнуть, чтобы скинуть с себя остатки сна. Аудитория, в которую вошла утром, привычная парта у окна, под сложенными руками тетрадь, в районе ребер тупая боль. Пришлось повернуться, чтобы увидеть кричащие глаза Насти, мимолетный взгляд куда-то в сторону, а после замереть. Скрестив руки на груди, он стоит прямо перед ней и усмехается с наигранным равнодушием в глазах. Только сейчас замечает, что вся аудитория смотрит только на нее, на ее растрепанные волосы. На лице точно остался след от пуговиц. Черт! Осознание, как лавина, накрывает с головой, щеки краснеют, становится жарко. В этот момент преподаватель, который терпеливо ожидал ее пробуждения, наконец-то начинает говорить: — Что ж, Маша, в твоем случае не помогли бы даже гуси. — И все начинают смеяться. — По ночам нужно спать. — Мне некогда, я заучиваю труды Платона. — Устройство государства по Платону? — Эм-м-м. Он был доволен собой. Приходится опустить голову, прошептать что-то вроде «извините», поймать достаточно осуждающий взгляд подруги и уткнуться глазами в тетрадь. До конца лекции еще пятьдесят минут. Значит она успела поспать всего сорок. Чертовы гуси. Настя молчит и морщится. Глубокая любовь к подруге не может заставить ее перестать ходить с Машей на перекуры, хотя сама Настя уже давно бросила эту привычку. Едкий дым нависает над курилкой грозной тучей. Маша не обращает внимания на хмурый вид подруги и продолжает крутить пальцами сигаретный фильтр. Что-то в этом ее все еще завораживает. Дурная привычка. — Сколько ты спала? — Маше не нужно смотреть на подругу, чтобы почувствовать ее гнев. Настя не любит, когда она мучает себя бессонницей. Хотя ей больше не нравятся последствия, чем сама бессонница. — Часов пять. — Честно? — Четыре. — Маша! Маша грустно улыбается. Ей нечего сказать подруге, которая каждый раз норовит прочитать лекцию о пользе полноценного сна, о необходимости беречь себя и перестать делать что-либо исключительно ночью. Настя постепенно заводится, вот-вот из ее ушей повалит пар, но также неожиданно она успокаивается, сжимает губы и спрашивает: — Опять, да? — Маша не отвечает. — Недавно мне казалось, что тебе полегчало. — Я уже не знаю, как на самом деле мне должно полегчать. — Маша показательно тушит сигарету о подошву своего ботинка — излишняя демонстративность ее всегда привлекала — и кидает его в мусорку. — Но я уверена, что хуже на меня влияют лекции Сережи. Он меня, наверное, уже ненавидит. — Усни при нем еще раз, тогда точно возненавидит. — Настя пожимает плечами. — Маш, мы сидим на второй парте, тебя не может быть не видно. И чем ты действительно занималась? — Сначала работала, потом рисовала. — Осень в этом году была по-недоброму холодной. Девушка закуталась в ворот своего плаща. — Кстати, те краски ужасно ложатся, пришлось разбавлять. — И что же ты рисовала? — Свои эротические фантазии. У меня их слишком много. — Настя хотела ответить что-то про два года воздержания, но решила не бросаться такими опасными шутками. — Хочешь нарисую твой обнаженный портрет и подарю твоему физруку? — Я был бы не против, если бы не знал, как ты рисуешь. — Михаил Александрович, собственной персоной, как обычно возник из ниоткуда и как-то слишком слащаво улыбался. Маша давно смирилась, приняла и перевела их отношения на грань «терпимых», с радостью принимая счастье собственной подруги. Настя покраснела, начала испуганно озираться по сторонам. — О! — Маша наиграно улыбнулась. — Михаил Александрович. И давно вы наслышаны о моем искусстве? — С тех пор, как твоя картина висит в нашей прихожей. — Он закатил глаза, а после мягко улыбнулся Насте. Что ж, со стороны это выглядело не больше, чем просто вежливый диалог с преподавателем. — Звездное небо? — Ночной город. Ладно, вы воркуйте, а я пойду в сторону кабинета. Не так давно Маша выкрасила волосы в оттенок темнее, и теперь они шоколадной смолой перетекли с ее плеча на спину и, стоило ей сделать хотя бы шаг, переливались при движении. Со спины Маша была более чем шикарна: идеальная осанка, задранный подбородок, ровный шаг, и даже сумка с ее плеча не спадала. Только Настя знала, что все это напускное, поэтому проводила ее встревоженным взглядом и повернулась к Мише. — Я переживаю за нее, — они продолжали сохранять расстояние между собой, чтобы ни у кого не возникло мысли, что преподаватель и студентка могут быть близки. — Ты всегда за нее переживаешь, потому что она твоя подруга. — Я знаю, — Миша пытался приободрить свою девушку, но пока мог лишь наблюдать, как Настя продолжает смотреть вслед ушедшей подруги. — Она уснула на паре. У нее снова бессонница, только не хочет этого принимать. — Миша ничего не ответил. — А я понятия не имею, как ей помочь. Маша будто в вакууме. — Прошу тебя, не переживай об этом больше, чем она сама, — легкая улыбка. Настя смиренно кивнула. — До вечера. — Миша подмигнул и через секунду растворился в потоке студентов, все еще мало от них отличаясь. Когда Настя дошла до кабинета, из него уже слышались возмущенные возгласы. И как всегда, это не предвещало ничего хорошего в плане учебы. — И как мы должны написать работу по второстепенному предмету? Это был один из самых громких вопросов, прозвучавших, когда Настя зашла в кабинет. Она тихонько закрыла за собой дверь, кивнула куратору и, отыскав Машу глазами, поспешила сесть рядом. Лицо подруги казалось чересчур незаинтересованным на фоне двадцати более чем возмущенных. Подруга смотрела в окно, изучая хмурый пейзаж осени, веки устало прикрывались. Пытаясь вырвать из контекста суть общей проблемы, она все-таки решила спросить у подруги: — Почему все верещат? — План курсовой работы изменился, — Маша пожала плечами, — теперь пишем не на свободную тему, которую можно будет приплести к диплому, а на тему, связанную с каким-то из других наших предметов. — В смысле? — Согласно приказу департамента, — вовремя Настя различила голос куратора, — вы должны будете продемонстрировать свои знания по другим дисциплинам, чтобы потом это стало частью вашего дипломного проекта. Дисциплину можно выбрать любую, список тем будет завтра. — А можно физкультуру? — Маша не могла скрыть своей язвительной улыбки, сказав это. Она косилась на Настю, пока та постепенно краснела. Подруга точно сегодня была в очень игривом настроении для своей хронической усталости. — Нет, Маша, — куратор покачала головой, — физкультуру нельзя. — Эх, Настя расстроится, —это она сказала уже гораздо тише. Сама Настя лишь закатила глаза. — И что ты думаешь по этому поводу? — Я? — Маша точно удивилась вопросу. — Да мне плевать. Выберу какое-нибудь делопроизводство — такого креатива в области бумажек они вряд ли когда-либо еще увидят. — Прошу вас не опаздывать… — Главное написать, а там уже не важно. — Пока будет возможность выбрать понравившуюся тему… — Ты могла бы взять искусство. — Могла бы, точно, — Маша улыбнулась и снова отвернулась к окну, прикрыла глаза под шум аудитории, которая была совершенно не рада новым правилам. Настя знала, что через несколько минут подобной монотонности Маша заснет. Снова. Дома было ужасно. Маша ненавидела квартиру, в которой прожила столько лет. Небольшая площадь превратилась в ее тюрьму, из которой не найти выхода. Каждое возвращение — нехотя, будто именно здесь приходится проживать все самое страшное снова и снова. Маша давно потеряла остатки внешнего порядка: одежда, тетради, листы, краски, бытовые предметы — все валялось, где придется, лишь бы не углубляться, лишь бы не создавать видимость, что у нее все в порядке. Маша была не в порядке. Кухня изрядно провоняла никотином, хотя Маша старалась проветрить как можно чаще, курить только с открытым окном, даже в морозные дни и ночи, но дым впитывался во все подряд, оставаясь надолго. Маша даже не представляла, как будет сдавать эту квартиру при выезде, но надеялась, что это будет либо не скоро, либо безболезненно. Не спасали даже приезды мамы — периодические, — потому что разговоры были бесполезны. Сколько бы мать не внушала, что курить вредно, а порядок вокруг — порядок в душе; Маша не меняла своего поведения. Особенно после того, как нашла работу. Редкое счастье для студента найти работы по профессии, но Маша была лучшей, а значит и работа упала к ней в руки сама. Удаленный формат, достойная зарплата, которая только выросла за год. Маша знала, что она прекрасна. Отличница, уже с работой, хорошей работой — об этом можно было мечтать. Маша не мечтала, Маша терпела. Терпела абсолютно неинтересные задачи, редко творческие, но любое творческое задание высоко оценивалось руководством. Маша просто делала дело, потому что это помогало ей не спать по ночам. Когда коллеги написали ей письмо с вопросом, почему она пишет и присылает результаты им ночью, то пришлось соврать, что она живет через несколько часовых поясов от них. Ей поверили. Она совмещала учебу с работой, смогла интегрировать второе в первое, после чего все ее работы стали прикладными. Она стала еще лучше в глазах других. А когда те немногочисленные задачи заканчивались, Маша садилась за мольберт и рисовала. Сначала что-то абстрактное, собирала собственные мысли, а после начинала вырисовывать что-то осознанное, что могло увлечь ее недолго, завладеть вниманием. Когда линии получались кривыми, она чертыхалась и прорисовывала их заново; когда не ложилась краска, она снова и снова искала подходящие варианты, но никогда не думала о чем-то, о чем не следовало бы… Потом усталость побеждала. Веки сами по себе опускались, зевки учащались, а внимание не сосредотачивалось. Тогда Маша сдавалась и уходила спать на долгие четыре часа. Это было ужасно. Маша ненавидела свою постель. Она выбросила все старое постельное белье — заменила новыми комплектами из другого материала, другого цвета, стирала его порошком с другим запахом. Она пыталась заставить себя начать спать у окна, но все никак не могла. Очень долго не могла — и это раздражало. Проще было спать в другой комнате, чем на другой стороне. Маша ненавидела сон в целом, потому что там не могла контролировать собственные мысли. Каждый раз просыпалась резко, в каком-то немом страхе и не засыпала больше. Не помогало снотворное, успокоительное, алкоголь — все это лишь ухудшало общее состояние. Маше не нравилось чувствовать себя какой-то не такой, поэтому она предпочла привыкнуть к урезанному сну и почти круглосуточной жизни. Иначе было просто невыносимо. Каждая сигарета издавала свое предсмертное шипение в стакане с водой — импровизированной пепельнице, которую Маша держала на подоконнике уже который год и не разрешала иметь что-то нормальное. В этом «проклятом» стакане было нечто притягательное для нее, что-то постоянное. Она уже не считала количество выкуренных сигарет, пока внимательно разглядывала очертания будущего рисунка на холсте. А в голове крутились мысли: Устройство государства по Платону. Конечно, она не читала Платона, спала на философии и считала, что Сергей Николаевич вещает им чересчур скучные вещи, гоняет бессмысленные слова на языке. Но сейчас, сидя перед хаотично выведенными линиями, она вдруг задумалась, полезла в Интернет и встретилась глазами с человеком, жившим… Сколько? Больше двух тысяч лет до нее. Рука с карандашом напряглась, под заостренным грифелем стали появляться более четкие очертания глаз, глубоко посаженных на лице, большой нос — приходилось вспоминать основу академического рисунка (который она изучала по урокам из Интернета), разводить линии пропорций, но все равно возвращаться к глазам, чтобы сделать их явными, яркими. Даже если где-то будет не ровно, то Маша все равно предпочтет сосредоточиться на взгляде. А потом посмотреть в глаза тому, чьи труды явно не читала. Маша устало вздохнула, отложила карандаш. До самого Платона рисунку было далеко, но это ее уже мало волновало. Стрелка на часах показывала около двух часов ночи, но Маша об этом не думала, любопытство перебороло — в телефоне замелькали строки «Государства». Время побежало быстрее, а тело девушки растекалось на стуле. В конце концов Маша провалилась в сон. Когда вибрация телефона повторилась в который раз, он все-таки упал с края стола. Маша вздрогнула, мгновенно ощутила, как все тело скованно, каждое движение вызывает болезненный спазм, шея еле поворачивается. Вибрация неприятно отдается в голове. Пришлось проявить усилие, чтобы все-таки дотянуться до телефона и следом, будто колокольный звон в тишине, раздался крик: — Ты издеваешься, да? — Насть, что случилось? — Ты что, спишь?! — Маша поморщилась. Разгневанный голос подруги намекал на какую-то катастрофу. О которой Маша все никак не могла догадаться. — Ты время видела? — Маша не видела, но понимала, что уже точно опоздала. — Сегодня распределение тем, Маш, ты опоздала! То утро она точно не собиралась записывать в список удачных. Наспех собравшись она бежала на остановку, потом мысленно торопила трамвай, затем бежала на другую остановку, потом бежала через дорогу и бежала-бежала до самой двери. Пальто свободно болталось за ней, сумка с немногочисленными предметами для учебы тоже, но все это не помешало Маше выдохнуть, выпрямить спину, перекинуть идеально взлохмаченные волосы через плечо, утереть лоб салфеткой, расправить складку на блузке и гордо, будто ничего и не произошло, переступить порог. Настя, возникшая из ниоткуда, сначала ее отчитала за беспечность — Маша не слушала, — а потом давала инструктаж: куда идти, что говорить и что подписывать. В ответ Маша лишь мягко улыбнулась, готовясь к нотациям от руководителя группы. Только их нет было. Куратор лишь покачала головой и выдала опоздавшей студентке несколько листов: на одном список тем, на другом методички, на третьем график выполнения работ. Маша собиралась подписать все с закрытыми глазами, потом пойти к преподавателю по истории искусства, в голове уже крутилась тема будущей работы, как она пишет ее за ночь, потом прекрасно защищает. Маша уже наслаждалась своим превосходством под звуки клацанья куратора по клавиатуре. Несколько секунд наслаждения перед возмущенным вдохом, внутриутробным рычанием и почти криком: — Осталась только философия! — Она выжидающе посмотрела на куратора, ожидая хоть какого-то утешения. — Конечно, Маш. Если бы ты не опоздала, выбор был бы больше. — Только никакого утешения Маша не получила. Кровь прилила к щекам, воздух словно пропал из помещения. Чувство безысходности, потерянности. Маша понятия не имела, что конкретно чувствовала, но определенная тяжесть, совершенно не выносимая, опустилась на плечи. — Чем ты вообще занимаешься по ночам? — Читаю Платона… — В этот раз это не было даже ложью. — Ольга Александровна, — девушка молила, на глазах заблестели слезы, — прошу вас, можно я выберу что-нибудь другое, но только не философию? — Нет. — Сердце больно ударилось о грудную клетку. Теперь слезы угрожали стать вполне настоящими. — Маш, я бы с радостью, но количество тем по предмету уже согласовано руководством. — Взгляд смягчился. — Не переживай, ты же умница. Я уверена, что Сергей Николаевич тебе поможет. — Вероятно… Он точно мог ей помочь. Вообще это был уникальный мужчина, обладающий не просто харизмой, но и умением грамотно вплести ее в свой профессионализм, рассказывая лекция так, что все слушали его с большим удовольствием и запоминали, не используя конспектирование. Сергей Николаевич был достаточно молод, что лишь увеличивало количество заинтересованных в нем слушателей. Все студентки ходили на пары к Сергею Николаевичу и получали от этого удовольствие. Все. Кроме Маши. Их отношения не сложились с самого начала. Еще на первом занятии девушка поняла, что ей неинтересно. А после и вовсе, ненамеренно, несколько раз уснула на его лекциях. Потом еще несколько раз опоздала. Он шутил, подначивал, делал замечания, но они так и не смогли найти общий язык. Маша не любила философию, а Сергей Николаевич — Машу. Лишь в кошмарах она могла представить, как углубляется в его предмет, как посвящает этому времени больше, чем хочется. Другие общеобразовательные дисциплины не вызывали у нее такого отторжения. Даже физкультура. Но жизнь в этот раз посмеялась над ней. Кабинет на втором этаже, крайний. В ушах гул, Маша шла по памяти. Ей предстояло унизиться, выпросить милостыню, чтобы не ударить в грязь лицом на защите. При этом боролась с желанием и вовсе сдаться, написать работу кое-как, согласиться на любую оценку, но только не смотреть в глаза мужчине, которого не выносила. Он всегда смотрел на нее снисходительно, свысока, с насмешкой, как на идиотку. Маша не могла этого выносить. Конечно, она могла пойти позже, дождаться, когда куратор сама попросит его о помощи — хотя с чего бы? — но решила испортить себе день окончательно. Девушка опоздала на первые две пары, вторая скоро должна была закончиться, поэтому она решила просто дождаться в коридоре. Маша не любила, когда ее удобный мир рушился. Она искренне верила, что сможет выпросить другую тему, что достаточно выслужилась перед преподавателями, чтобы уладить это недоразумение, но все равно оказалась здесь. А совсем скоро окажется перед Сергеем Николаевичем и будет умолять этот мир сжалиться над ней. А почему она сама не может подготовить эту чертову курсовую? Она не слушала его лекции, но дело было не в нем. Ей не нравилось это слушать, не нравилось, как современные люди обсуждают мысли каких-то древнейших старичков, не нравится, что эти великие мысли на самом деле бесполезны, ведь не применяются в реальной жизни. «Государство» Платона хоть когда-то оживет? Нет, конечно, нет. Тогда зачем оно нужно? Только Маша не могла доказать свое мнение, особенно ему. Потому что он все только усложнял. Маша не говорила вслух, но боялась его внимательного взгляда, ненавидела его усмешки и уж точно не выносила издевок. Он стал их преподавателем недавно, ему было плевать на ее успехи, он просто читал свои лекции и оценивал ход мыслей студентов, участие в дискуссиях и посещаемость. За неимением результатов по первым пунктам, она настойчиво раздражала его последним. Спала, но приходила. Опаздывала, но вбегала. Под его хитрый прищур, под блеск удивительно серых глаз. Маша не говорила вслух, но боялась его, потому что чувствовала всегда странное давление. Почти физическое… Когда дверь кабинета распахнулась, она вздрогнула. Плавным потоком, как стайка рыб, студенты-младшекурсники выплывали из помещения в коридор, вытеснив девушку в сторону. До мучительного столкновения основалось совсем мало времени. Нужно было вдохнуть поглубже, натянуть самую лучезарную улыбку и сделать вид, будто у них прекрасные отношения. В рамках обучения, конечно. Он сидел за своим столом, делая какие-то пометки на листе бумаги. Он хмурился, перекручивал в длинных пальцах ручку и не сразу заметил студентку в кабинете. Маше пришлось прокашляться, а после тихо поздороваться. Горло сдавило, пустующий кабинет превратил ее слова в эхо. Сергей Николаевич обернулся, не скрыл удивления. — Что-то случилось? — И снова она слышала издевку в его голосе, будто он уже все знал, будто чувствовал и наслаждался ее унижением. Она была уверена, что он намеренно питал их натянутые отношения и получал удовольствие от усилий, которые она прилагала для этой встречи. Маша сделала глубокий вдох и, надеясь на скорый исход всей этой идиотской ситуации, выпалила: — У меня семестровая курсовая по философии и… — все-таки замялась, потерялась, щеки начало жечь. Она проглотила вязкую слюну. — И мне нужна ваша помочь в подготовке. Смех, издевка, громкая мимика — Маша ждала подобного от него, считала это самым страшным. А по итогу Сергей Николаевич лишь нахмурился и внимательно посмотрел на нее. Под пристальным взглядом девушка как-то скукожилась, напряглась, втянула голову в плечи. — И какая же у тебя тема? Не помнила. Ей хватило лишь слова «философия» в графе с наименованием дисциплин, чтобы остальное потеряло значение. Маша поняла свою оплошность, но отступить уже не могла. В общем-то она зря боялась, ведь он преподаватель, который просто обязан ей помочь. Только Маша не произносила вслух, что боялась его помощи. — Я не помню. Теперь он смеялся. Пришлось закусить губу, чтобы не ощущаться болезненного давления от его смеха. Чертов придурок, что такого особенного она делает, что он позволяет себе так над ней издеваться? Хотя Маша не могла четко объяснить, как именно он над ней издевается, но ощущала это именно так. — Тебе настолько безразлично? Маша не поняла, но стало неловко. Девушка похлопала своими длинными ресницами, пока Сергей Николаевич внимательно рассматривал всю Машу, снисходительно улыбаясь. — Маш, что ты думаешь о философии?— он задал вопрос с подвохом, прекрасно зная её настоящее мнение. Уголок рта насмешливо дёрнулся. — Это... очень широкая область знаний. Древнейшая... Слова застряли в горле. Прямые вопросы всегда были самыми трудными. А философия — чем-то огромным и невыносимо скучным. — Только честно, — безжалостно настоял он. Она выдохнула. Что уж скрывать? Он всё равно всё поймёт. — Я считаю, что это пустое сотрясение воздуха для бездельников. Тишина. Горячий стыд отразился на щеках. Она оскорбила суть его деятельности. Конечно, не основную, но все же. Он отдал этому десяток лет, а она, юная дура, заявила, что это — пустое. Она уставилась на носки своей обуви, чувствуя, как горят щёки. — Угу, — он кивнул с мнимой поддержкой. — И при этом ты оказалась один на один со своим нежеланием и просишь помочь тебе с исследованием? Унизительно. Это была чистой воды месть за её слова. — У меня нет выбора, — пожала она плечами, стараясь казаться равнодушной. — И я должен тебе помочь? — в его голосе послышался смешок. Словно она просила одолжения из милости. — Ты же на занятиях постоянно спишь... — Неправда! — выдохнула она. — Я прошу помощи, потому что... — она зажмурилась. — Вы хорошо объясняете. А еще потому что в штате всего два преподавателя по философии. Сергей Николаевич молодой, на него могут надавить в крайнем случае и уговорить поставить подпись, даже если работа будет слишком плохой; второго преподавателя Маша в глаза не видела и понятия не имела, какие там требования. Из двух зол выбирай знакомое. Кровь стучит в ушах, пол под ногами задрожал. Секунду, две — словно вечность. Хотелось провалиться сквозь этот самый пол, на первый этаж. — Вторник, пятая пара. Она вздрогнула от неожиданности. Он согласился? Так быстро? — Но по вторникам у меня только три пары, — возразила она. — Может быть, среда... — Ничего, подождёшь. — Но... — Или подними Канта из могилы, пусть он тебе поможет. На его лице не было и тени улыбки, и ей стало по-настоящему страшно. Длинные пальцы сжали ручку, он переключил свое внимание на чью-то тетрадь с конспектом. — Можешь идти. — Маша собиралась вылететь из кабинета, убежать домой и сразу же принять душ, но он остановил ее на пороге, — и выучи ко вторнику тему, пожалуйста. Она так и не увидела, как Сергей Николаевич проводил ее взглядом из кабинета. Последующие несколько часов Настя пыталась доказать Маше, что та слишком увеличивает масштаб проблемы. Маша сама понимала, что все прошло гораздо лучше, чем она представляла. Сергей Николаевич не был монстром, не был самодуром. Он объективно относился к хорошим преподавателям, на которых можно было положиться. Но на душе все еще неспокойно. При мысли о пятой паре во вторник внутри все содрогалось, а она раз за разом вспоминала пронизывающий взгляд серых глаз и натянутую улыбку. — Я думаю, ты преувеличиваешь, — снова повторила Настя, — он хороший. Все группы, у которых он ведет, его любят. И мне нравятся его лекции. — Дело не в этом. —Это ты ведешь себя по отношению к нему неуважительно, отсюда его шутки. Он не ко всем так относится. — Вот именно. Только ко мне. — Ты это заслужила. — Да, но… — Маша снова до крови закусила губу. — Я все это понимаю. Мне не нравится философия, поэтому мне плевать на все его лекции. Я знаю, что такое отношение неприятно, поэтому у нас такое общение. — И я все равно не вижу причин так трястись, — Настя пожала плечами, запахнула покрепче пальто. — Просто есть что-то еще в нем, — Маша резко выдохнула сигаретный дым, — почему-то мне рядом с ним некомфортно. Настя не разделяла чувства подруги. Думала, что она придумывает. Осуждала за субъективную оценку преподавателя. Сомневалась, что Маша здраво оценивает ситуацию. Вообще всю ситуацию вокруг себя и внутри себя. Только Настя не могла повлиять на Машу, хоть и видела, что та постепенно утопает в своих проблемах. Никто и ничто не могло помочь Маше. Даже тайны философии.