Глава 3. Хорошая девочка

Только чужой человек мог назвать Машу хорошей девочкой. Родная мать так не считала — слишком часто разочаровывалась в дочери. Точнее, сама Маша считала себя главным разочарованием матери. Еще со школы стало ясно, что ей не чужды странные компании, показная самостоятельность и тяга к риску. Мать не раз говорила, что дочь закончит бродяжничеством, но Маша все равно будто постоянно находилась в поиске — и внутреннем, и внешнем. Сегодня один парень, завтра другой. С шестнадцати лет — сигареты в подворотнях. Пару раз она приходила домой пьяной: после выпускного и однажды после чьего-то дня рождения. Хорошей девочкой Маша себя не считала. С дружбой тоже не складывалось. Особенно после истории с Настей. Маша душила людей своим вниманием, заполняла собой все пространство, навязывала собственное мнение, а столкнувшись с сопротивлением, злилась и замыкалась в себе. И здесь она не была хорошей. В любви было не лучше. Иначе, как казалось самой Маше, она не стала бы переменной величиной в чужих чувствах. Как ни крути, никто из близких не назвал бы ее хорошей девочкой. Зато преподаватели видели в ней именно такую: старательную студентку, готовую справиться с любым заданием, вежливую и никогда не позволяющую себе хамства или вызывающего поведения. Даже руководитель на работе, которого она видела всего пару раз до перехода на удаленный формат, будто не мог нарадоваться, что ему досталась такая сотрудница. В каждом письме чувствовалось его искреннее расположение. Из этих противоречивых взглядов не складывалась цельная картина, поэтому Маша и сама не понимала, какая она на самом деле. Хорошая — потому что действительно купила книги, о которых говорил Сергей Николаевич, и попыталась написать введение? Или плохая — потому что до следующего занятия не пришла ни на одну его пару?

***

Наверное, еще никогда в истории человечества никто не пытался вместить весь мировой океан в полторы страницы. Настя точно не могла вспомнить, когда в последний раз читала что-то хуже введения, написанного Машей, но не представляла, как сказать об этом помягче. Маша будто застыла перед монитором, хотя звуки из динамиков доказывали, что видеозвонок все еще продолжался. Был вечер пятницы. Маша устала. Она ждала, когда подруга наконец наберется смелости сказать, что введение получилось полной чушью. Голова раскалывалась. Она вложила всю душу в эти полторы страницы, чтобы уделать Сергея Николаевича, чтобы он больше не говорил с ней свысока, не издевался и не унижал. А получилась какая-то чушь. Для сравнения Маша попросила Настю показать начало своей курсовой работы — хоть та и была по истории зарубежной литературы. Но прочитанное ее ужаснуло. Пока Маша бежала на распределение тем и в итоге опоздала, Настя успела выбрать тему, которая была ей по-настоящему интересна, и написала искреннее, убедительное введение. Понимая это, Настя не решалась поднять взгляд на экран, где Маша в напряжении ждала ее реакции. Немного погодя Настя наконец подняла глаза и попыталась мягко улыбнуться. Маша поняла все без слов и взвыла. Прошло три дня, а она вымучила из себя только введение, потому что никак не могла сформулировать даже цель исследования. В интернете либо почти ничего не находилось, либо попадались статьи такого уровня, что разобраться в них было почти невозможно. Маша пыталась найти что-то среднее, но раз за разом убеждалась, что у кого-то на кафедре слишком богатая фантазия, когда речь заходила о темах курсовых. Страх очередного унижения перед Сергеем Николаевичем заставлял работать, но этого было недостаточно. Маша схватилась за голову, а Настя молчала. Она не знала, чем помочь подруге, поэтому могла поддержать только молчанием и улыбкой. Хотя, если честно, так и не понимала, зачем Маша вообще вступила с ним в спор и затеяла эту игру. Во вторник вечером Маша не ответила ни на одно ее сообщение, хотя Насте ужасно хотелось узнать, что же произошло. Правда, интерес быстро угас: в тот же вечер они с Мишей поссорились, и мысли сами собой переключились на другое. А Маша весь вечер просидела на кухне, курила, глядя в открытое окно, и ругала себя: за несдержанность, за лишние эмоции, за то, что позволила себе потерять контроль. Злилась и на Сережу. Потому что он такой… такой… Придурок. Слишком напыщенный. Слишком самоуверенный. Слишком умный — даже чересчур. И смотрит слишком внимательно. Маша злилась. Но больше всего ее раздражало, что из головы никак не выходили его руки, длинные пальцы, привычно перекручивающие ручку, и кадык, едва заметно двигавшийся под водолазкой. Даже холодный воздух не помогал прийти в себя. Стоило вспомнить, как он на нее смотрел, по коже бежали мурашки, хотелось прикрыться. Сергей Николаевич словно снимал с нее слой за слоем, пока не оставалось ничего. Происходящее ей совсем не нравилось. Она больше не хотела оставаться с Сережей наедине. Только, к сожалению, даже Настя понимала, что Маша сама не справится с курсовой. Да и Маша уже признала, что проиграла эту битву, не успев ее начать. В субботу утром она решила написать хоть какую-нибудь чушь — лишь бы написать. Тогда ей казалось, что лучшего решения не существует. Она писала все выходные, смешивала собственные мысли с тем, что находила в интернете, а потом сидела над текстом до глубокой ночи. Но даже работа не отвлекала от бесконечного круговорота философии, самокопания и мыслей о длинных пальцах. Маша понимала, что, как бы ни пыталась смутить Сергея Николаевича или вывести его из равновесия, ему, скорее всего, было совершенно безразлично и ее поведение, и ее внешний вид. Она не вызывала у него той реакции, к которой привыкла. Оставалось только вкладывать весь энтузиазм в текст. Введение получилось ужасным, а все последующее — еще хуже. Маша не представляла, с чего вообще начинать эту работу. Днем она без конца переписывала написанное, удерживая себя от бессмысленного копирования, а ночью читала. Чертов Марк Аврелий. Список литературы оказался настоящим испытанием. С Платоном еще удалось хоть как-то разобраться, хотя он, казалось, до сих пор осуждающе смотрел на Машу из-за угла. С Марком Аврелием дела обстояли не лучше, но нужно было хоть откуда-то брать цитаты. За три вечера Маша выжала из себя годовой запас натянутых мыслей. Она надеялась, что Сергей Николаевич поймет, насколько ей неинтересна эта тема, и наконец отпустит ее, как добивают подстреленное животное. Именно поэтому она отправила ему тринадцать страниц — специально выдавила из себя именно столько — и стала ждать. Так прошли Машины выходные. В понедельник тяжесть этих тринадцати страниц вдруг легла на душу. Еще раз посмотрев на список литературы, Маша поняла, что до следующего занятия ей придется не только дочитать Марка Аврелия, но и закончить «Последние дни Сократа» Платона. В понедельник утром она только взвыла. А еще теперь была почти уверена, что Сергею Николаевичу до нее абсолютно нет никакого дела. Кажется, именно это волновало Машу сильнее всего.

***

Черное платье ей шло. А вот выражение лица Сергею Николаевичу не нравилось. Он не любил, когда студенты — особенно студентки — смотрели на него с таким высокомерием. Сергей Николаевич всегда старался выстраивать четкую профессиональную дистанцию. С такими, как Маша, это было особенно непросто: разница в возрасте составляла всего десять лет. Приходилось прилагать дополнительные усилия, чтобы студенты не забывали о субординации. Томные взгляды, смущение или неловкие улыбки его не беспокоили. А вот уверенность, которую демонстрировала эта девчонка, откровенно раздражала. Маша привыкла к снисходительному отношению. Наверное, первые годы учебы она старательно зарабатывала репутацию, которая теперь работала на нее. На кафедре только и говорили об этой умнице: закрывали глаза на редкие опоздания, прощали пропуски, восхищались успехами. Сергей Николаевич не раз слышал, как ей пророчили блестящее профессиональное будущее. Еще бы — она уже работала по специальности, причем в хорошем месте. Работы всегда были сильными. С недочетами, но сильными. А если совсем по секрету — первая красавица потока. Именно поэтому Сергей Николаевич старался как можно реже задерживаться на кафедре. Ему никогда не нравились бесконечные разговоры за чаем о студентах и коллегах. Его собственный принцип был куда проще: пришел, провел занятия, ответил на вопросы и ушел домой. Ни сплетни преподавателей, ни обсуждение студентов его не интересовали. Тем более разговоры о девчонке, которая, как ему казалось, совершенно не умела уважать окружающих. Да она даже с собственной подругой разговаривает так, будто всегда права. Сергея Николаевича удивляло, что никто этого не замечает. Поначалу Маша ничем не отличалась от остальных. Студентка как студентка. Первое занятие. Уверенный взгляд человека, который заранее знает ответы на все вопросы. Тогда он даже не собирался обращать на нее внимание. Девчонки похихикали, он провел вводную лекцию, задал несколько вопросов, получил ответы, что-то прокомментировал. Самое обычное занятие. Пока хорошая девочка не показала другую сторону своего характера. С ленцой, снисходительной улыбкой и плохо скрываемым сарказмом она отвечала на его вопросы. Опаздывала на занятия, несколько раз откровенно спала на лекциях, всем своим видом показывала, что происходящее ей неинтересно. Сергей Николаевич быстро понял: она не равнодушна — она играет. Обиделась, что он не согласился с ее мнением. Оскорбилась, потому что преподаватели привыкли восхищаться ею, а он — нет. Она старательно изображала уверенную в себе стерву, хотя для Сергея Николаевича эти попытки выглядели слишком прозрачными. Он был старше и успел повидать подобных студентов. Поэтому раз за разом ставил Машу на место. Не потому, что хотел унизить, а потому, что не собирался поощрять подобное поведение. И с любопытством наблюдал, как внутри нее закипает возмущение. Маша раздражала его именно потому, что была слишком высокого мнения о себе. И почему-то ему это нравилось. Нравилось видеть, как краснеют ее щеки, когда она, переступив через собственную гордость, пришла просить о помощи. Вообще-то Сергей Николаевич лгал: помочь ей ему было совсем не жалко. Он никогда не переоценивал значение философии и прекрасно понимал, что большинству студентов этот предмет не пригодится. Именно поэтому двум другим дипломникам он спокойно выдал готовый план и пообещал помочь уже на финальном этапе. Но не Маше. Честно говоря, ему совершенно не хотелось тратить на нее лишнее время. Однако одного взгляда на эту девчонку в черном платье, будто специально выбранном для их разговора, оказалось достаточно, чтобы передумать. В тот момент Сергей Николаевич неожиданно поймал себя на мысли, что с удовольствием докажет Маше: она далеко не так непогрешима, как привыкла считать. И все же кое-что он никак не мог понять. Она действительно настолько самоуверенна? После их первого долгого разговора Сергей Николаевич понял, что ошибался. Маша была совсем не глупой. Она тянулась к знаниям, получала удовольствие от споров и неожиданно легко увлекалась тем, что вызывало у нее интерес. В чем-то она действительно была очень способной. Но вся ее уверенность казалась удивительно хрупкой. Стоило ему чуть внимательнее посмотреть на нее — и вместе с черным платьем исчезала вся показная дерзость. Она опускала глаза, смущалась, начинала нервно теребить пальцы, будто надеясь, что этого никто не заметит. И еще постоянно смотрела на его руки. Почему — Сергей Николаевич так и не понял. Как бы он ни пытался объяснить это самому себе, ничего не получалось. Почему он вообще так зациклился на этой девчонке? Почему продолжал молча наблюдать, как она рассматривает его, готовая в любую секунду сбежать, словно испуганный олененок? Почему ему так нравилось видеть, как расширяются ее глаза, как щеки вспыхивают румянцем, как она теряет свою привычную уверенность? Сам того не замечая, он уделял Маше слишком много внимания. Маша пропустила три занятия — в четверг, пятницу и понедельник. Если в четверг Сергей Николаевич только усмехнулся, представив, как она все еще кипит после их разговора, то к понедельнику понял, что дело серьезнее. Маша определенно его избегала. И почему-то ему казалось, что причина кроется именно в их последней встрече. Забавная и непростая девчонка. А потом на почту пришло письмо с прикрепленным файлом.

***

— Мне теперь всю ночь будут сниться кошмары... Именно такое письмо пришло Маше в ответ на отправленное введение. Когда на экране появилось уведомление, у нее перехватило дыхание. Где-то внутри тревожно дрогнуло. Осознав собственную, совершенно необъяснимую реакцию, Маша отложила телефон и снова взялась за кисть. Мазок. Еще один. Она не собиралась рисовать ничего конкретного, поэтому на белом холсте один за другим появлялись хаотичные красные штрихи. Это мог быть алый закат. Или дождь из осенних листьев. Но в какой-то момент кисть полетела на край стола. Маша снова взяла телефон. Он опять над ней издевался. Мысленно она пожелала Сергею Николаевичу всех возможных ночных кошмаров: чтобы он вообще перестал нормально спать, просыпался в холодном поту и с дрожью в руках. Девушка злилась. Это было не замечание к работе, а очередной повод над ней посмеяться. Желание попросить помощи, признать собственную неправоту — все исчезло в одно мгновение. Как он вообще мог, будучи преподавателем, писать студентке подобные вещи в ответ на курсовую работу? У Маши дрожали руки, когда она открывала письмо. «Мне теперь всю ночь будут сниться кошмары. Хотя на самом деле мысль ты почти поймала. Приходи завтра — обсудим». Она замерла. Сергей Николаевич, который уже полтора месяца не упускал случая ее поддеть, вдруг признал, что у нее хоть что-то получилось? Гнев исчез так же быстро, как появился. Маша откинулась на спинку стула и медленно выдохнула. Еще пару часов назад, благополучно прогуляв его пару, она мучилась угрызениями совести и понимала, что вряд ли сможет посмотреть ему в глаза, а тем более признать собственную неправоту. Но теперь весь стыд словно растворился. Он сам пригласил ее прийти. Значит, ему было не так уж безразлично, как она справляется. Значит, он не считал ее полной идиоткой. Почему-то эта мысль неожиданно обрадовала Машу. Почему-то ей вдруг стало важно доказать ему обратное. Девушка резко поднялась. Если завтра они снова увидятся, ей срочно нужно дочитать Марка Аврелия, а потом хотя бы начать Платона. Перспектива выглядела просто: еще одна бессонная ночь. Такого волнения Маша не испытывала уже несколько лет. Не имело значения, что возникло оно при весьма странных обстоятельствах и было вызвано всего лишь письмом преподавателя, пригласившего ее на дополнительную консультацию. Какая разница, если внутри уже разгоралось предвкушение? Она до мелочей представляла, с какой насмешливой улыбкой Сергей Николаевич печатал это сообщение, без труда могла воспроизвести в памяти его позу. Маша совсем перестала себя контролировать. Эти давно забытые эмоции, рожденные таким странным общением, вдруг показались удивительно приятными. Наверное, стоило честно признать, что всю эту неоднозначность видела только она. Наверное, это был всего лишь спортивный интерес. Но сначала предстояло решить куда более важный вопрос. Что она наденет завтра?

***

Этот свитер ей определенно не шел. Именно к такому выводу пришел Сергей Николаевич, когда Маша, как обычно слишком уверенной походкой, вошла в кабинет и села за парту. Стук каблуков, скрип отодвигаемого стула, тихий звон металлических замков на сумке — в пустой аудитории каждый звук казался слишком громким. Сегодня вообще было непривычно тихо, словно студентов вдруг стало вдвое меньше. Он намеренно не поднимал глаз. Делал вид, что записывает в тетрадь что-то важное, а сам замечал, как Маша из последних сил удерживает привычную маску уверенности: нервно теребит пальцы, едва заметно ерзает на стуле. Сергей Николаевич невольно усмехнулся. — То есть ты не заболела? Свитер был какого-то сложного винного оттенка — назвать его просто бордовым язык не поворачивался. Этот цвет неожиданно делал Машу старше. На его фоне кожа казалась слишком бледной, почти болезненной. Интересно, понимала ли она сама, что сейчас удивительно напоминает ему его самого? Такой же темный свитер, почти монохромный образ, который она когда-то мысленно окрестила «готическим». Только ей это совершенно не шло. Широкий свитер бесформенно висел на тонких плечах, скрывая фигуру. Сергей Николаевич даже не сразу заметил край короткой юбки. Видимо, Маша считала такое сочетание удачным: закрытый объемный верх и подчеркнуто открытые ноги. Он не обратил внимания ни на юбку, ни на то, как старательно она прошла мимо его стола. Зато заметил другое. Помаду. Почти того же оттенка, что и свитер. — Я не... — Маша растерялась. — С чего бы мне болеть? — А почему тогда ты пропускаешь мои пары? Она постоянно пыталась казаться старше. Девятнадцать? Двадцать? Сергей Николаевич уже не помнил. Зато замечал, как тщательно она красится, как высоко держит голову, как раз за разом выбирает слишком яркую помаду. На прошлой неделе губы были темно-розовыми, до этого — вызывающе красными, а теперь — почти винными. Ему это не нравилось. И Сергей Николаевич совершенно не понимал, почему вообще обращает внимание на подобные вещи. Эти насыщенные цвета казались ему чужими на ее лице. Они будто спорили с ней самой, делали образ тяжелее. Странно... Без помады она выглядела бы намного лучше. Мысль возникла сама собой. И исчезать не собиралась. — Вы меня слышите? Сергей Николаевич вздрогнул. Он слишком сильно нажал на ручку. Чернила легли друг на друга плотными линиями, почти почерневшими от нажима. Маша вопросительно смотрела на него, даже не подозревая, что последние несколько секунд он отчаянно пытался вспомнить, о чем они вообще говорили. — Ужасное введение. От неожиданной резкости Маша вздрогнула. Еще минуту назад она пыталась убедительно объяснить, почему пропускала занятия, надеясь, что он не заметит ее лжи. Вместо ответа получила приговор. — Ты вообще читала Чехова? О каком познании великого может идти речь? — Но вы же сами написали, что я поняла тему, — нахмурилась Маша, скрестив руки на груди. Сегодня преподаватель вел себя странно. — Тему — да. А вот при чем здесь Ницше и Чехов, ты так и не поняла. — И при чем же? На губах Сергея Николаевича появилась едва заметная улыбка. — Тебе уже интересно? Как ни старалась Маша сохранить невозмутимость, румянец все равно проступил на щеках. — Мне неинтересно. Я просто хочу хорошо написать работу. Сергей Николаевич тихо усмехнулся. — Ты ссылалась на Марка Аврелия. Кстати, совершенно зря. Ты вообще читала его? — Да. Повисло молчание. Маша старалась не смотреть на преподавателя, чтобы снова не потеряться в мыслях. Она с таким трудом собирала себя по кусочкам, что боялась: стоит лишь встретиться с ним взглядом — и вся эта хрупкая собранность рассыплется. С самого утра она представляла его насмешливый, пронизывающий взгляд, колкие замечания по поводу прогулов, черную водолазку и руки. Его чертовы руки. Но в действительности Сергей Николаевич оказался совсем другим. Каким-то рассеянным, будто постоянно отвлекался и время от времени говорил невпопад. Такой их встречу Маша точно не представляла. Ей вдруг стало интересно, что с ним происходит. Что он все время рисует на листе перед собой? И правда ли считает ее работу настолько ужасной? В груди поселилось нетерпение, заставляя наконец поднять на него глаза. — Чехов не был знаком с Фридрихом Ницше, но в своих произведениях нередко обращался к идеям, созвучным его философии. В каком-то смысле Ницше был частью интеллектуального пространства эпохи Чехова. Точно так же лет через двести кто-нибудь может рассуждать о моих словах об информационной цензуре — просто потому, что сегодня это часть нашей действительности. — Как-то неожиданно мы забыли про Аврелия, — заметила Маша, все еще не понимая, к чему он клонит. — Я сейчас диктую тебе основу, на которую можно опереться, а ты думаешь совсем не о том, — спокойно, но твердо ответил Сергей Николаевич. Он наблюдал, как Маша все еще недоверчиво полезла в сумку за тетрадью. Из-под широкого темно-красного рукава почти не было видно ее руки. — И все же нельзя с уверенностью утверждать, что Чехов разделял взгляды Ницше. Скорее, некоторые его идеи невольно перекликались с ними. В этом и заключается одна из особенностей философии: человеческий опыт редко бывает однозначным. Именно здесь их мысли и соприкасаются. Маша быстро записывала, стараясь не отставать. Сергей Николаевич говорил, но взгляд невольно задерживался на ней. Мысль оборвалась сама собой, когда девушка машинально прикусила нижнюю губу. Он раздраженно одернул себя. Что вообще происходит? Еще неделю назад перед ним была самоуверенная студентка, которая дерзила, прогуливала лекции и принесла откровенно слабый текст. Сейчас от этой уверенности почти ничего не осталось. Перед ним сидел закрытый, растерянный человек, которого было слишком легко спугнуть. И именно поэтому вчера в письме ему пришлось немного схитрить. Не хотелось, чтобы она испугалась раньше времени. Но и не хотелось, чтобы решила, будто помощь достанется ей слишком легко. — Ты веришь в Бога? Маша удивленно посмотрела на него, совершенно не понимая, почему разговор вдруг свернул в эту сторону. Она и сама не знала, что ответить. Сергей Николаевич едва заметно улыбался. — Эм... скорее нет, чем да. Перед глазами на мгновение возникла мама: церковь, службы, какие-то обряды, в которые она когда-то брала с собой и Машу. Но девушка уже не могла вспомнить, когда в последний раз действительно была в храме. Да и потребности в этом никогда особенно не чувствовала. — На такой вопрос ответ должен быть однозначным. — Не знаю, — отрезала Маша. — Я вообще не думаю о религии. Мне кажется, и без этого можно быть хорошим человеком. — А как это связано? — спросил Сергей Николаевич. Маша едва удержалась, чтобы не спросить, как вообще связаны темы, с которых он перескакивает. — То есть для тебя быть религиозным — значит быть хорошим человеком? — Любая религия учит человека стремиться к добру. — Не любая, — спокойно возразил Сергей Николаевич. — В политеистических религиях представления о добре и зле устроены иначе. — Хорошо, — Маша закатила глаза. — В большинстве религий. Но мне необязательно ходить в церковь, чтобы не совершать преступлений. — А если сравнить людей сегодняшних и современников Ницше, кто из них лучше? Сергей Николаевич не поднимал глаз, продолжая что-то машинально выводить на листке. Поэтому он не видел, как Маша внимательно следит за его руками. За тем, как под тонкой кожей перекатываются сухожилия, как пальцы то напрягаются, то расслабляются. Опять его странные вопросы. — В каком смысле — лучше? — Ты говоришь, что достаточно быть хорошим человеком. Тогда ответь: когда люди были лучше — тогда или сейчас? Маша нахмурилась. — Глупый вопрос. Как я могу сравнить людей, которых никогда не знала? Сергей Николаевич едва заметно улыбнулся. — Предположи. — Тогда это будет просто моя фантазия. — И какова же твоя фантазия? Столкновение взглядов. Маша на мгновение забыла, как дышать. Ей показалось, что Сергей Николаевич пытается что-то в ней найти. Искал так внимательно, так глубоко, что невозможно было пошевелиться. Словно слой за слоем отбрасывал все лишнее, пока не доберется до самой сути. Маша постепенно чувствовала себя все более беззащитной. Спустя несколько секунд ей показалось, что она стоит перед ним совершенно обнаженная. Румянец разлился по щекам. Если бы не высокий ворот свитера, наверняка было бы видно, как покраснела и шея. Она хотела что-то сказать, но голос застрял в горле. Мыслей было так много, что ни одну не удавалось удержать. Сергей Николаевич тоже молчал. О чем он думал, Маша не знала, но почему-то была уверена: он тоже не спешит нарушать эту тишину. Наверное, так продолжалось бы еще долго, если бы Сергей Николаевич первым не отвел взгляд. На листе перед ним еще оставалось свободное место. — Ницше сформулировал идею «смерти Бога». Он считал, что современное ему общество становится менее нравственным. Люди все меньше живут в страхе перед Божьей карой, а значит, чувствуют себя свободнее. — Свободнее? — Лет триста назад ты вряд ли красила бы губы. Это сочли бы проявлением гордыни. Маша насторожилась. Кажется, Сергей Николаевич и сам понял, что сравнение получилось слишком резким, поэтому сразу продолжил: — Попробуй найти связь между идеей «смерти Бога» и рассказами Чехова. Опиши ее и пришли мне. Он сделал небольшую паузу. — И, пожалуйста, приходи на следующую пару. Маша вздрогнула. — Иначе придется писать объяснительную. После этого Сергей Николаевич отвернулся. Начал перекладывать бумаги в столе, что-то открыл на компьютере, словно разговор уже закончился. Маша молча складывала вещи. Она едва успевала справляться с собственными эмоциями. Руки заметно дрожали. Ручка и тетрадь почти одновременно исчезли в сумке, молния тихо зашуршала. Она медленно поднялась. Не решаясь снова посмотреть на преподавателя, направилась к двери. Сергей Николаевич больше не оборачивался. От той уверенности, с которой Маша вошла в кабинет, не осталось почти ничего. Уже у самого выхода она неожиданно остановилась. — Если можно сразу перейти к Ницше и Чехову, — кажется, теперь она поймала его на противоречии, — зачем тогда весь этот список литературы? Зачем Марк Аврелий? — Для общего развития. Маша уже собиралась ответить что-нибудь язвительное, но Сергей Николаевич повернулся и улыбнулся. Да. Его улыбка действительно обезоруживала.

***

Мир в этой квартире нарушался редко. Настолько редко, что порой Насте становилось невыносимо находиться в этом тихом благополучии. Все чаще она ловила себя на мысли, что ей хочется поссориться с Мишей — иначе она просто не выдержит еще одного спокойного вечера. Но Миша будто специально либо сдерживался, либо отвечал настолько спокойно, что весь ее боевой настрой тут же исчезал. Разумом Настя понимала, что эта жажда хоть каких-то эмоций совершенно нелепа. Ссора точно не сделает их отношения интереснее. И все же ей снова и снова не хватало внимания. Какого именно — она и сама не смогла бы объяснить. А Миша просто был. Был дома, был на работе, был рядом, был где-то неподалеку. Просто был. И именно это почему-то казалось Насте странным. Но на этот раз ссора совсем не принесла ей привычного облегчения. Она собиралась вспылить из-за какой-нибудь ерунды, но никак не из-за Маши. И уж тем более не из-за этого. Настя злилась. Злилась потому, что Миша прекрасно знал, почему она так переживает за Машу. Знал, почему так отчаянно пытается ее опекать. И Миша действительно понимал. Поэтому в тот же вечер пришел мириться. Ему не нравилось видеть Настю расстроенной. Он молча подошел и обнял ее. — Прости. Я не должен был так говорить, — прошептал он ей на ухо, медленно проводя ладонью по спине. Настя напряглась. — Ты не знаешь, — тихо сказала она, уткнувшись ему в грудь. — Тебя там не было. — Знаю. Спорить сейчас не хотелось. Да и, если быть честным, Миша понимал: окажись на ее месте, он тоже не смог бы бросить друга в такой ситуации. — Я боюсь за нее, — едва слышно продолжила Настя. — Вдруг она снова... — Все будет хорошо, — тихо перебил он и еще раз провел ладонью по ее спине. Дыхание Насти сбилось. Еще немного — и она расплачется. — Маша уже очень долго держится. Попробуй ей довериться. Довериться? Наверное, Настя давно должна была поверить словам подруги. Что у нее все хорошо. Что она чувствует себя нормально. Что тревожные и навязчивые мысли больше не возвращаются. Маша не просила помощи. Не делилась переживаниями. Иногда Насте казалось, что подруга, как и Миша, просто есть в ее жизни. Но она все равно выглядела потерянной. Почти не спала, мало ела, говорила как-то отстраненно и почти ни с кем не общалась. Маша уверяла, что с ней все в порядке. И Настя должна была ей поверить. Перестать вытаскивать ее на прогулки, уговаривать поесть, ругать за недосып. Но перед глазами все еще стоял тот ужас, с которым она столкнулась два года назад. В тот день они расстались в радостном смятении. Настя до сих пор не могла поверить новости, которой с ней поделилась Маша, поэтому решила, что они обязательно все обсудят наедине. Они договорились встретиться утром и отправиться гулять. Всего одна ночь изменила все. Настя хорошо помнила Машу днем. Она буквально светилась. На щеках играл румянец, глаза сияли, сама она казалась взволнованной, но удивительно счастливой. Та Маша совсем не походила на ту, которую Настя знала теперь. Она была ярче. Живее. Будто наполненной жизнью. Тогда кожа еще не так болезненно обтягивала скулы, а под глазами не лежали темные круги. Каждый раз, вспоминая ту Машу, Настя чувствовала тихую тоску. Еще днем была одна Маша. А утром — уже совсем другая. Вечером Маша не ответила. Сообщения оставались без ответа. Звонки тоже. Настя легла спать с тревогой. Вообще-то Маша и раньше могла исчезнуть на несколько часов или даже на день, если была занята своими делами. Но в этот раз ощущение было другим. Что-то было не так. Настя чувствовала это почти физически, хотя не могла объяснить почему. Даже Мише. Он только предложил утром сначала заехать к Маше. — Вряд ли она забыла про вашу встречу. С ней все в порядке. Настя повторяла это про себя снова и снова. Но ночь выдалась тяжелой. Она ворочалась, прислушивалась к каждому звуку, постоянно смотрела на телефон, ожидая, что тот вот-вот завибрирует. Она могла бы написать кому-нибудь еще. Но почему-то не стала. Словно что-то внутри подсказывало: не нужно. Позже Настя часто вспоминала ту ночь. Не потому, что тогда произошло что-то особенное, а потому, что впервые в жизни так отчетливо почувствовала необъяснимую тревогу. Утром она сразу поехала к Маше. Темнота от плотно задернутых зеленых штор будто въелась в комнату. Солнечный свет разбивался о плотную ткань и окрашивал стены в приглушенный серо-изумрудный оттенок. В квартире было душно. Едва переступив порог, Настя почувствовала, что ей не хватает воздуха. Но сильнее духоты пугала незапертая дверь. Сначала она долго звонила и стучала. Потом, почти в отчаянии, нажала на ручку. Дверь легко открылась. Сердце глухо ударило в грудь. По спине пробежал холод. Настя осторожно вошла в знакомую квартиру. Маши нигде не было. В квартире стояла тишина. Настя отчаянно надеялась, что подруга просто ушла, забыв запереть дверь. Хотелось быстро осмотреть комнаты, убедиться, что все в порядке, и уйти. Настя нашла Машу за диваном. Подруга лежала, свернувшись калачиком, с открытыми глазами. Настя вскрикнула от неожиданности. Первый испуг почти сразу сменился другим, когда она поняла, что с Машей что-то не так. Только спустя несколько секунд взгляд зацепился за шорты, в которых подруга была еще днем. На ткани расплывались пятна. Лишь потом Настя поняла, что приехала слишком поздно. Маша уже не плакала, не кричала, не билась о стены. Она просто лежала за диваном, спрятавшись от всего мира, и, казалось, хотела только одного — уснуть и больше никогда не проснуться. С того дня Настя винила себя за ту ночь, когда предпочла остаться в теплой постели, пока ее подруга переживала самое страшное. Ей казалось, что утром было уже поздно. В то утро Настя познакомилась с другой Машей. И с тех пор каждую минуту боялась снова опоздать.

***

— Я дома! Маша захлопнула входную дверь, скинула пальто и прямо в прихожей опустилась на пол. Она не понимала, что с ней происходит, но ей это совершенно не нравилось. Дорога домой показалась мучительно долгой: все мысли снова и снова возвращались к одному человеку. Обычно время в трамвае пролетало незаметно — Маша читала или дремала, прислонившись головой к холодному стеклу. Сегодня она могла лишь бесконечно прокручивать в памяти их разговор, вспоминать улыбку Сергея Николаевича и убеждать себя, что происходит что-то ненормальное. Почему он так на нее смотрит? Маша зажмурилась, пытаясь прогнать это давящее чувство, но оно становилось только сильнее. Какого черта она пасовала перед ним? Перед его спокойной уверенностью? Почему в каждом его слове и жесте ей чудилась сила, с которой невозможно справиться? Маша повторяла себе, что все это лишь плод ее воображения. Тогда почему ей было так мучительно приятно замечать, как его серые глаза задерживаются на ее губах? Именно этого она и добивалась. Должна была злорадствовать. Но вместо этого ощущала давно забытое смущение. Что ей теперь делать? Обычно Маша легко играла в подобные игры, уверенная в собственном превосходстве. Теперь играть почти не хотелось. Каждой клеточкой тела она чувствовала, что проигрывает Сергею Николаевичу. Что он видит ее насквозь. Что понимает: все это она делает специально, чтобы считать его реакцию. Идиотка. Только какую именно реакцию она так отчаянно пыталась увидеть? А может... Нет. Не может. Она просто разыгралась собственным воображением. По большому счету Сергею Николаевичу было на нее совершенно наплевать. Она сама придумала его интерес, придумала внимание. Ему просто нравилось над ней подтрунивать, наблюдать за ее неловкими попытками привлечь его взгляд. Маша с трудом поднялась и прошла в ванную. Отражение в зеркале, как всегда, было безупречным. Красивая. Идеальный макияж. Аккуратно уложенные волосы. Только теперь она вдруг заметила, как ярко на фоне бледной кожи выделяются губы, и невольно вздрогнула. Такое яркое пятно невозможно не заметить. Наверное, любой мужчина обратил бы на него внимание. Но Маша красилась не для любого. Она хотела завладеть вниманием одного-единственного человека. Хотела, чтобы он смотрел только на нее и хоть ненадолго забыл о своей философии. Только получила совсем не то, к чему привыкла. В зеркале Маша увидела объект собственного желания. И ей это понравилось. Пришлось пообещать самой себе сбавить обороты, уменьшить градус провокации и вести себя как обычно. Она убеждала себя, что все эти мысли — полная глупость. Сергей Николаевич на нее не смотрит. И она совсем не хочет, чтобы он на нее смотрел. Она вообще хочет забыть всю его философию, как страшный сон. Да, именно. Все просто. Прекрати придумывать себе проблемы. Маша умылась, переоделась и села работать. Только привычная тишина на этот раз обошлась с ней жестоко. Мысли одна за другой возвращались к их разговору. О чем они вообще говорили? О религии, морали и Чехове. Маша глубоко вдохнула, открыла окно и закурила. Если все это действительно взаимосвязано, то что религия сказала бы о ее поведении? Прийти к преподавателю в таком виде, пытаясь добиться чего? Маша усмехнулась. Сергей Николаевич совсем не похож на человека, которого можно склонить к хорошей оценке через постель. Даже Миша не настолько испорчен — максимум иногда просит Настю написать за него какую-нибудь ерунду для зачета. Маша хотела заставить Сергея Николаевича потерять привычное спокойствие. Так что сказала бы об этом религия? Распущенная девица. Маша засмеялась. Нет, определенно такими темпами она сойдет с ума. Но проверить кое-что она все-таки решила.

***

Шел третий час ночи, а Маша все еще не спала. Кто же знал, что сегодняшнее занятие так вдохновит ее на рассуждения о смерти бога, а Сергей Николаевич с таким удовольствием ответит на ее ночное письмо. Их дискуссия в учебной почте продолжалась уже несколько часов. Маша давно потеряла нить собственной правоты, которую пыталась доказать Сереже. А первоначальная идея проверить, ответит ли он ей во внеучебное время, растворилась где-то среди бесконечных сообщений. Тошнота от волнения прошла. Ее сменил азарт. Маша забыла, что хотела остановиться. «Нельзя сравнивать религию и общественные ценности. То, что некоторые считали стыдным, церковь вовсе таковым не считала. Люди начали вести себя развязнее, потому что общество перестроилось!» «Маша, если вспомнить историю, то в определенный момент общество перестроилось так, что религию пришлось практически искоренить». «Мир существует и за пределами нашей страны, Сергей Николаевич. И хочу заметить, что в прошлые века религиозность делала людей хуже. Инквизиция — убийства невинных женщин — не описана ни в одной заповеди». «По моим скромным наблюдениям, только девушки вспоминают инквизицию в спорах о религии. Коллективная травма?» «Вы потеряли нить нашего разговора. Общая мораль не зависит от религии. Если ее вовсе не станет, люди не начнут друг друга убивать». «Мне иногда кажется, что ты ищешь, в чем меня можно уличить. Но если вдохновить людей религией, они вообще могут перестать убивать друг друга. Раньше люди боялись всего, что не соответствовало писаниям. Но чем больше они начинали думать — прогресс, — тем меньше верили в небесный суд, совершали грехи и разрушали мораль». «Я не пытаюсь вас в чем-то уличить. Это вы постоянно стараетесь сбить меня с толку. Сейчас законы религии почти не отличаются от законов государства. Если убивать людей аморально, государство тоже этого не допускает. Получается, связь отсутствует». «Я не считаю себя настолько всемогущим, чтобы сбивать эту чудесную головку с толку». Машу бросило в жар. «Я правильно понимаю, что ты отрицаешь взгляды Ницше?» «Но вы точно заставляете эту чудесную головку не спать ночью. — Глубокий вдох, пальцы дрожат над клавиатурой. — Да, я отрицаю взгляды Ницше!» «Не смею больше отнимать у тебя сон. Хотя, должен признаться, ради твоего уникального мнения я готов продолжить». «В чем оно уникально? Любой здравомыслящий человек меня поддержит!» «Тогда ты окружена безумцами — посмотри в интернете. Хотя ты права: хорошим девочкам пора спать!» Только Сергей Николаевич кое-чего не учел. Хорошая девочка теперь совершенно не хотела спать.