День Плоти

Приближался вечер. Солнце скрывалось за горизонтом, уступая место луне, а на чистом небе зажигались первые звезды. Ягненок не хотел, чтобы этот день заканчивался. Ведь ему снова пришлось объявить «День Плоти» — особенный праздник, о котором последователи грезили уже долгое время. С тех пор как в Культе появился один «интересный» индивид, его греховные идеи быстро заразили остальных. Ягненку это было на руку, но сама суть ритуала заставляла скрытую под маской Пророка девушку густо краснеть. Если бы не Алая корона и его безумный напарник Козел, Пророк бы ни за что не решилась на подобное. Стыд овечки был сильнее выгоды Лидера, поэтому на такой ритуал она соглашалась лишь раз в полгода. Нариндер уже второй раз сталкивается со столько постыдными вещами, в отличие от его братьев и сестры, которые еще не представляли, что их ждет. Несмотря на то, что они уже относительно давно в этом поселении, являясь главными «бессмертными» Епископами, этот ритуал застать не успели. Семья падших богов смогла смерится со своим пребыванием подле Ягненка, наставляя и помогая последнему, не стесняясь грубых нравоучений. Лишь один Нариндер, хоть и стал учеником и первым помощником Пророка, все еще терзался противоречиями. Они могли подолгу беседовать на отвлеченные темы, но стоило Ягненку неосторожно задеть какую-то невидимую рану, как кот мгновенно впадал в ярость. Он обвинял Пророка во всех смертных грехах и осыпал его проклятиями. И так было во всем. Со временем Ягненок привык к этим вспышкам: он больше не бегал за Нариндером в отчаянии, пытаясь понять свою вину, а просто давал ему время остыть. Позже он всегда возвращался с подношением — букетом его любимых камелий. Ягненок, опершись спиной об алтарь в стороне от суеты, спокойно перебирал струны маленькой гитары, в которую по его воле превратилась Алая Корона. Внезапно над ним сгустились тени. Епископы во главе с Козлом недовольно смотрели на единственный одетый комок шерсти в этой толпе. Но Пророк даже не поднял глаз, продолжая наслаждаться редким моментом тишины в этот необычный вечер. — Раздевайся! — приказным тоном рявкнул Козел. Но Ягненок по-прежнему игнорировал недовольных. — Ты что возомнил себя особенным, недопророк?! — уже не выдержал Нариндер. Он резко сократил дистанцию, и его когтистая ладонь с силой сомкнулась на ошейнике Ягненка. Бубенец испуганно звякнул, когда кот дернул Пророка на себя, заставляя того пошатнуться. Три алых глаза Нариндера горели яростным, насмешливым огнем. — Нас заставляешь сверкать голым задом перед этой толпой, а сам прячешься за свою вшивую одежку? — прошипел он прямо в лицо Ягненку, обдавая его жаром своего гнева. — Думаешь, алое руно делает тебя неприкосновенным? Перед ними ты можешь разыгрывать великого Лидера, но для меня ты был и остаешься лишь жалкой, трусливой Овечкой, которая боится собственного позора! Остальные Епископы продолжали смущенно стоять в стороне, не решаясь вмешаться в назревающий конфликт. Постепенно на звуки разборок начали подтягиваться и другие зеваки. Они безмолвными тенями толпились за спиной Нариндера и Козла, молчаливо поддерживая их напор своим присутствием. Козел буквально сиял от такого стечения обстоятельств. Его так и подмывало ускорить неизбежное — он давно мечтал, чтобы Ягненок наконец открылся перед всеми, отбросив свою ложную святость и признав, что под алым руном скрывается такое же существо из плоти и крови, как и они сами. Пророк понимал: они не отступят. В воздухе висело тяжелое, липкое ожидание, которое он сам же и породил, объявив этот праздник. Уходить было бесполезно — толпа уже взяла его в плотное кольцо, отрезая пути к отступлению. Взгляды сотен глаз давили физически, требуя от Лидера стать частью своего безумия. Пророк чувствовал, как под этим коллективным давлением трещит его напускная уверенность, обнажая внутри испуганное, загнанное существо. – Мы ждееем, – уже игриво протянул Козел. Недовольно фыркнув и сбросив руки кота, Ягненок встал. Ему не хотелось привлекать еще больше внимания. Резким жестом он стянул с плеч алое руно и бросил его под ноги Козлу. В тот же миг Корона вернулась на свое законное место на голове, выражая то же недовольство, что и хозяин. Теперь лишь ошейник со звенящим колокольчиком оставался на его белом пушистом теле. Взгляд Пророка красноречиво вопрошал: «Надеюсь, теперь ты доволен?!». Козел, чувствуя вкус победы, громко расхохотался при виде обнаженного и смущенного напарника. Получив желаемое, он гордо зашагал к своему гарему, намереваясь продолжить прерванные игры. Никто не ожидал, что под просторным руном скрываются такие формы. Белоснежная ухоженная шерсть хорошо подчеркивала статную грудь, тонкую талию и пышные бедра, а маленький хвостик придавал облику особый шарм. От неожиданности Шамура закрыл глаза своим братьям и сестре, позабыв в суматохе, что Леший и так слеп. Лишь Нариндер, стоявший поодаль от семьи, продолжал смотреть на него широко раскрытыми глазами. Ягненок нервно топал копытцем, скрестив руки на груди в попытке скрыться от десятков жадных взглядов. В голове болезненным эхом отозвалось воспоминание: когда-то эти же четверо Епископов взирали на него с высоты своих тронов, готовясь оборвать его жизнь на кровавой плахе. Тогда они видели в нем лишь «последнюю жертву», жалкое препятствие для своего пророчества. Теперь же роли переменились. Они стояли в пыли у его ног, вынужденные смотреть на своего Лидера, лишенного божественных одежд. Ирония ситуации жгла не хуже стыда: те, кто когда-то жаждал его крови, теперь оскверняли его своим вынужденным, липким вниманием. Не в силах больше выносить этот весь интерес, Ягненок невозмутимо направился к бару. Каждый шаг отдавался тихим звоном колокольчика, который в наступившей тишине звучал как призыв. Он чувствовал себя диким зверем в клетке, за которым наблюдают через прутья. Нариндер еще долго смотрел вслед Ягненка со смешанными чувствами. Толпа наконец разошлась, и он остался один. Все его тело горело, а внизу живота возникло странное, пугающее покалывание. Кот впервые ощущал нечто подобное. Ягненок не раз объяснял бывшим богам базовые потребности и эмоции смертных, которые сам еще не утратил. Но одно дело — слушать наставления, и совсем другое — чувствовать самому. Нариндеру это давалось труднее всех: он привык признавать лишь ненависть и отвращение. Всякий раз, когда это существо проявляло к нему нежность, он яростно закрывался в себе. Но сейчас, в глубине души, он наконец почувствовал их неразрывную связь, полную невысказанных слов. Нариндер все еще видел в Пророке лишь свою игрушку, отказываясь признавать в нем Божество. А Ягненок, запертый в этом образе, никак не мог найти путь к сердцу того, кто привык лишь повелевать. Тем временем веселье вокруг шло полным ходом. Кто-то плясал под бой барабанов у ритуального костра, кто-то уже скрылся в любовном шатре. Пророк же в одиночестве пытался насладиться бокалом вина, вольно расположившись на стуле спиной к бару и закинув ногу на ногу. Он не любил алкоголь, но сейчас ему отчаянно хотелось ощутить этот терпкий, обжигающий вкус на губах, чтобы хоть немного отвлечься от происходящего. Остальные последователи уже давно разобрали напитки и разошлись по группкам: кто-то азартно играл в кости, кто-то просто болтал, подогретый градусом. Однако обнаженный облик Пророка неумолимо притягивал взгляды, словно маяк в ночи. Последователи то и дело подходили, предлагая провести эту ночь вместе. Ягненок понимал их: каково это — желать своего бога, видеть его так пугающе близко, но не иметь права коснуться. Он лишь наигранно улыбался, отвечая, что не готов «опорочить свое дитя», ведь каждый в Культе был для него словно ребенок. Последователи понимающе кивали и отступали, но на смену одним приходили другие. Вскоре очередная группа окружила его слишком плотным кольцом. Воодушевленные вином и общим безумием праздника, они шептались и переглядывались, подходя все ближе. Кто-то уже нерешительно протягивал руку, желая коснуться белоснежной, мягкой шерсти своего Божества. Ягненок продолжал держать на лице маску спокойствия, прикрывая наготу бокалом, но внутри у него все сжималось от липкого, удушающего отвращения. Пророк чувствовал себя не Лидером, а живым подношением, которое толпа готова разорвать на куски в порыве ложного благоговения. Внезапно толпа дрогнула и бросилась врассыпную. Один лишь вид приближающегося Нариндера действовал отрезвляюще — его три глаза горели таким неистовым, черным гневом, что воздух вокруг, казалось, начал искрить. Кот буквально расталкивал зевак, и в каждом его движении сквозило обещание расправы. Его бесило, что эти ничтожества смеют смотреть на то, что принадлежало ему по праву первой встречи, по праву пролитой крови. Черный кот подошел вплотную, обдав Ягненка жаром своего разгоряченного тела. Не говоря ни слова, он молча вырвал бокал из рук Пророку и одним глотком осушил его до дна. — Мог бы попросить Лешего налить тебе еще один бокал, — тихим, уставшим голосом произнес Ягненок. — Твой вкуснее, — ехидно парировал кот, но взгляд его оставался тяжелым и собственническим. Он приблизился еще сильнее, почти вжимая его в барную стойку и нависая сверху так, чтобы закрыть тело Пророка от остального мира своей тенью. — Я смотрю, тебе нравится все это внимание, недопророк? Или ты ждешь, пока кто-то из этих выскочек наберется смелости прикоснуться к тебе вместо меня? — Ты издеваешься? — Ягненок поднял на него взгляд, полный досады и горькой усталости. — Я всего лишь хотел побыть в тишине, пока этот вечер не закончится. Если бы только вы с Козлом не… — Нужно принимать нормальные ритуалы, недопророк, — отрезал Нариндер. Он сократил последние дюймы между ними, и в его голосе проскользнула властная сталь, не терпящая возражений. Кот склонился к самому лицу, так что бубенец на ошейнике Ягненка снова жалобно звякнул от его тяжелого дыхания. — Ты сама создала этот хаос, — почти прошипел он, обжигая Ягненка взглядом всех трех алых глаз. — Так не жалуйся теперь, что он пытается поглотить тебя целиком. Ты хотела быть их Богом? Тогда терпи их жажду. Ягненок лишь тяжело вздохнул, отвернувшись в сторону. Ведь он изначально не особо хотел вводить данный ритуал. Несколько минут они сидели в вязком, давящем молчании. Напряжение между ними росло, но теперь оно было не привычно-враждебным, а каким-то иным — густым и лихорадочным. «Это все из-за Короны… из-за нашей прошлой связи с Сосудом», — тщетно успокаивал себя Нариндер, хотя его взгляд, вопреки всем доводам разума, был намертво прикован к обнаженному плечу Овечки. Он пытался убедить себя, что это лишь отголоски древней магии ищут путь домой, но жар, разливающийся по телу при виде ее нежной кожи, говорил о вещах куда более земных и опасных. Стоило Ягненку случайно задеть его ногой, которой он нервно покачивал, как по телу кота прошла электрическая искра, а шерсть на загривке встала дыбом. Это стало последней каплей. Нариндер резко и грубо схватил Пророка за запястье, сжимая тонкую ручонку чересчур сильно, и рывком потащил в ее же палатку. Алая Корона, словно почувствовав негласную волю своего первого носителя, не стала противиться. Она плавно соскользнула с головы и осталась в своем маленьком шатре, затаившись там багровым бликом. Она намеренно уступила место, позволяя двум существам остаться наедине, без внешних атрибутов власти. Но магия никуда не ушла. Она по-прежнему пульсировала в венах Ягненка, вот только теперь она не была щитом. Напротив, она предательски обостряла каждое чувство: жар от ладони Нариндера казался обжигающим, а душный воздух палатки — густым, как патока. Пророк чувствовал каждое движение кота, каждую электрическую искру, пробегавшую между ними. — Только бы он не начал снова выяснять отношения, — обреченно думал Ягненок, оказавшись в душной темноте. — У меня после прошлого раза шерсть еще не везде нормально отросла… а теперь еще и Корона осталась там, за порогом. Он понимал, что сила Короны все еще при нем, и одного волевого импульса хватило бы, чтобы отбросить кота к стене. Но Ягненок ни за что бы не применил эту силу. Против Нариндера она казалась ему бесполезной не из-за слабости, а из-за того, что кот был ему слишком дорог. Изначально это была его сила, его дар, и Ягненок скорее позволил бы этой магии разорвать себя изнутри, чем обратил бы ее против своего господина. Эта связь не давала сражаться — она лишь сильнее привязывала его к нему, превращая потенциальное оружие в цепи любви и преданности. В наступившей тишине шатра был слышен лишь прерывистый, испуганный звон колокольчика. Он звучал так чисто именно потому, что магия Короны, оставшейся за порогом, больше не заглушала его своим тяжелым гулом. Ягненок давно привык говорить о себе в мужском роде, успешно скрывая за суровым титулом Пророка свою израненную девичью душу. Это была его броня, его единственный способ выжить в мире, полном крови и ереси. Но здесь, в густой тени палатки, под тяжелым, обжигающим взглядом кота, она больше не могла притворяться. Маска Лидера треснула и осыпалась прахом. Здесь она была просто юной девушкой — уязвимой и покорной, принадлежащей своему бывшему господину всем сердцем, даже если он все еще считал ее своим врагом. — Нариндер… — тихо начала Овечка ласковым голосом. Она впервые решилась назвать его по имени вслух, без титулов и масок. Кот замер. В темноте шатра вспыхнули три алых огонька его глаз. Это имя, произнесенное ею так мягко, заставило его на мгновение опешить, но следом пришла новая волна ярости от того, как легко это маленькое существо пробивается сквозь его броню. — Давай хоть раз спокойно поговорим... ты здесь уже давно. У тебя есть власть, ты волен делать что хочешь и с кем хочешь. Ты даже можешь уйти. Разве это… не свобода? — Да что ты понимаешь в свободе, чертов Ягненок? — прорычал Нариндер, медленно надвигаясь на нее. — Ты строишь из себя святого мессию, прячешься за мужскими титулами и этой Короной, но я-то вижу, кто ты на самом деле! — Нариндер, я всего лишь хочу, чтобы ты, как и твоя семья, нашел свое место. Чтобы ты тоже был счастлив, чтобы… — она не успела договорить: когтистая рука грубо схватила ее за шерсть на затылке, потянув голову назад. — Счастлив? — прошептал кот ей на самое ухо, и от его горячего дыхания по телу Овечки пробежала дрожь. — Ты думала, что можешь играть роль Бога и остаться безнаказанной? Ну что же, тогда тебе придется очень сильно постараться, чтобы заслужить мое прощение. Его взгляд был точно таким же, как и при их первой встрече: три алых огонька буквально «пожирали» невинное существо. Он слегка прикусил ушко Овечки — от этого жеста шелковистая шерсть на ее загривке встала дыбом, а густой румянец залил всю мордашку. Каждое прикосновение бывшего господина будоражило ее, даже в моменты их яростных стычек. Но кот никогда этого не замечал. Он всегда демонстрировал безразличие, глядя свысока и на это существо, и на остальных последователей. Никто и никогда не вызывал в нем подобных чувств. И только сейчас, в душной тишине палатки, он начал осознавать, как долго жаждал именно это тело. Ее тело. Эта жалкая Овечка с самого начала принадлежала ему — и только ему. — На колени, — приказал Нариндер, властно удерживая ее за затылок. Овечка покорно опустилась, и колокольчик на ее шее издал короткий, обреченный звяк. — Умничка… — в его голосе проскользнула издевательская нежность. — А теперь убери этот чертов листок. Здесь нет места твоей лицемерной скромности, Пророк. Живее. Начинай доказывать свою преданность. Такие слова еще больше вогнали Овечку в краску. У нее не было опыта в подобных делах, но она не раз слышала сплетни последователей, долетавшие до ее ушей у костров. Желая во что бы то ни стало избежать новой вспышки гнева Нариндера — а в тайне и самой желая этой близости, — она решила проявить все свое старание. Дрожащими пальцами она убрала постыдный листок, и в полумраке шатра взору открылась уже возбужденная плоть черного кота. Больше не было смысла медлить. Сглотнув вязкий ком в горле, она потянулась вперед, готовая полностью раствориться в воле своего Господина. Невинная Овечка аккуратно коснулась кончиком языка до головки, медленно и небрежно посасывая, постепенно переходя на ствол. Возникающие томные вздохи кота подтверждали — она на верном пути. Постепенно наращивая темп, Овечка старалась угодить своему господину, ловя каждое изменение в его дыхании. Нариндер долго терпел эту медленную, но мучительно-притягательную пытку, пока его самообладание не дало первую трещину. Не выдержав, он перехватил инициативу, властно направляя ее голову рукой и задавая нужный ему ритм. Его плоть все глубже проникала в горло, обильно покрываясь слюной. Овечке оставалось только покорно следовать его воле, едва успевая переводить дыхание. Когда все закончилось, она в изнеможении опустилась на пол, жадно хватая ртом воздух. Нариндер же, не проронив ни слова, медленно обошел свою жертву. Он остановился за ее спиной, сверху вниз глядя на маленький дрожащий хвостик — единственную деталь, которую она была не в силах контролировать. — Надеюсь, ты не думаешь, что мы на этом закончим? — вкрадчиво прошептал Нариндер. Его голос, все еще низкий и хриплый после пережитого, заставил Овечку вздрогнуть. Она пыталась выровнять дыхание, приходя в себя, но эти слова мгновенно выдернули ее из забытья. Тихий звон колокольчика на шее отозвался на мелкую дрожь предвкушения, пробежавшую по телу. Овечка обернулась через плечо, подняв на него взгляд, в котором смешались усталость, возбуждение и немой вопрос. Нариндер лишь усмехнулся, обнажая острые клыки. В его глазах по-прежнему горели три алых огонька, и в них не было места жалости — только неутолимая жажда обладания тем, что теперь принадлежало ему без остатка. Тонкие когтистые пальцы Нариндера начали свой путь от основания шеи, медленно и с нажимом прочертив линию вдоль всего позвоночника Овечки. Она непроизвольно выгнулась навстречу, словно кошка, и этот вид постепенно лишал кота остатков рассудка. Его руки двигались хаотично, ведомые одной лишь жаждой обладания. Левой рукой он властно перехватил Овечку за шерсть на затылке, силой вжимая лицо Пророка в мягкий ворс ковра на полу и заставляя того замереть в покорной позе. В это же время правая рука, опустившись от лопаток к пояснице, мертвой хваткой впилась в бедро Овечки, притягивая ее ближе к себе. Кот склонился к беззащитной спине; острые клыки вонзились в желанную плоть, и он начал медленно слизывать шершавым языком проступающие капли крови. Затем захват снова сменился. Рука с затылка скользнула вниз, грубо прижав плечо Пророка к полу, а та, что сжимала бедро, переместилась к самой сокровенной складке между ног, лаская нежное, скрытое от чужих глаз нутро. Каждое рваное, нетерпеливое движение превращало сдавленные вздохи Овечки в отчаянные стоны. Кот продолжал оставлять метки на ее спине, и вид алых пятен на белоснежной шерсти лишь подстегивал его безумие. Звон колокольчика становился все громче, теряя всякий ритм. Он больше не звенел — он исступленно захлебывался, дрожа в унисон с каждым прерывистым вдохом. Эти звуки, полные боли и наслаждения, смешивались с хриплыми стонами, срывавшимися с губ Овечки, пока все ее естество не превратилось в одну сплошную дрожь под его ладонями. Нариндер был на пределе. По-прежнему удерживая голову жертвы прижатой к ковру, он одним резким, властным движением занял то, что по праву считал своим. Овечка вскрикнула, выгибая спину — за время кровавых походов по землям Старой Веры юное Божество привыкло к боли, и теперь эта грубость лишь сильнее разжигала внутренний огонь, превращая муку в исступленное наслаждение. Не давая ей времени опомниться или привыкнуть к его напору, Нариндер начал брать свое с жадностью голодного зверя. Каждый сокрушительный толчок вжимал ее податливое тело в пол, заставляя белоснежную шерсть ерошиться под его весом. С каждым движением его когти все глубже вонзались в ее плечи, фиксируя добычу, а горячее дыхание и прерывистый рык Нариндера обжигали шею Овечки. Она чувствовала его внутри — жесткого, неутомимого, лишенного всякой жалости. Полог палатки едва сдерживал звуки их безумия: глухие удары тел, хриплые стоны и захлебывающийся, хаотичный звон колокольчика, который теперь звенел без умолку, отмечая ритм их грехопадения. В этой темноте Пророк окончательно перестал существовать — осталась лишь она, растворяющаяся в сокрушительной силе своего Господина. — Так ты все еще «невинная Овечка»? — Нариндер ехидно прищурился, глядя на ее затылок и чувствуя под руками дрожь этого юного, не знавшего ласки тела. — Хм… А твоя плоть говорит об обратном. Кажется, тебе слишком хочется быть «испорченной», недопророк, — прошипел кот, и в его голосе проскользнуло ядовитое торжество. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы бросить хищный взгляд на плоды своего труда. Вид первой крови, смешавшихся с соками ее девичьего тела на его собственной лоснящейся коже, вызвал у него торжествующую усмешку. Нариндер буквально упивался этим зрелищем. Для него это было не просто актом страсти, а окончательным доказательством триумфа: он не просто подчинил бывший Сосуд, он осквернил его невинность, навсегда запятнав ту чистоту, которой так гордился Ягненок. Он видел, как под его напором рушится последняя преграда ее святости, и это осознание пьянило сильнее, чем любая магия. Овечка была бы и рада что-то ответить, но бешеный темп окончательно сбил дыхание. Ее нутро сжималось все сильнее, судорожно и жадно обхватывая зашедшую плоть. Не по принуждению, а повинуясь собственному, давно скрываемому инстинкту, она сама подавалась назад, навстречу каждому удару, словно все это время только и ждала момента, чтобы быть окончательно сломленной им. Пока ее голову по-прежнему безжалостно вжимали в пол, она чувствовала не унижение, а пугающее облегчение от того, что маска Пророка наконец сброшена. Овечка тонула в этой грубости, признавая самой себе: этот момент осквернения был тем единственным, чего она желала с самой их первой встречи в Небытии. Сладкий аромат крови вперемешку с запахом разгоряченных тел и ее надрывные, исступленные стоны окончательно лишили Нариндера рассудка. Ощущение ее узкого, влажного нутра сводило бывшего бога с ума, выжигая последние остатки самообладания. Приглушенный, захлебывающийся звон колокольчика не смолкал ни на секунду, сливаясь с хриплым рыком кота. Последний, самый грубый толчок — и Нариндер излился глубоко внутрь своего любимого тела, заставляя Овечку содрогнуться в финальном, мучительно-сладком порыве. На мгновение мир для них обоих перестал существовать, схлопнувшись до этой точки соприкосновения. Кот бессильно повалился сверху, придавливая ее своим весом к полу, но все еще не отпуская затылок. — Ты… ты принадлежишь только… МНЕ. Запомни это... — тяжело дыша, прохрипел он ей в самое ухо. Голос его дрожал от смеси триумфа и изнеможения, а впившиеся в плечи когти медленно расслаблялись, оставляя на белоснежной шерсти новые багровые следы этой греховной жатвы Он обессиленно опустился на спину Овечки, придавливая ее своим весом к полу, но его пальцы все еще собственнически, до боли впивались в бедра. Нариндер не хотел отпускать их ни на секунду, словно закрепляя невидимое клеймо на теле своей игрушки. — На.. нар… — попытался выдохнуть Овечка, но воздуха не хватило даже на то, чтобы произнести имя до конца. Горло пересохло, а тело колотила мелкая дрожь. Пророк лежал неподвижно, уткнувшись лицом в пол, и лишь колокольчик на шее издал последний, едва слышный звук, когда Овечка окончательно обмякла под тяжестью своего Господина. Лицо девушки полыхало, она жадно ловила ртом воздух, а с высунутого языка стекала слюна — ее облик был далек от божественного величия, и именно эта дикая, первобытная нагота снова распаляла Нариндера. Он хотел видеть ее лицо, хотел запечатлеть в памяти каждую черту ее полной капитуляции. Грубо перевернув Овечку на спину, он навис сверху, вдавливая ее своим весом в пол, и резко натянул на себя ошейник. Бубенец на шее отчаянно, захлебывающе звякнул, когда кот вонзился клыками в ее горло, прокусывая кожу до первой крови. Она вскрикнула, упираясь руками в плечи, но этот жест был полон не сопротивления, а исступленного желания стать к нему еще ближе, раствориться в этой боли, ставшей высшим наслаждением. — Ах...! — еще громче сорвалось с ее губ, и этот звук, полный неприкрытого наслаждения, стал для Нариндера лучшей наградой. Лицо Нариндера пылало не меньше, чем у нее. Все три его глаза были широко открыты, светясь багровым безумием, а на клыках алели свежие капли крови. В этот миг он окончательно признался себе в том, как неистово желал этого — желал обладать своим Пророком целиком, смять его волю и присвоить себе каждую крупицу его существа. Оставив израненную, покрытую метками шею, бывшее Божество перешло к губам, требовательно и жадно покусывая их. Она ответила мгновенно, уже обхватив его шею руками, словно боясь, что этот сон сейчас оборвется. Их языки встретились, сплетаясь в танце, приправленном металлическим вкусом крови — вкусом их общей боли и страсти. Нариндер всем весом навалился на податливое тело Овечки, чувствуя, как его плоть снова наливается тяжелым жаром, прижимаясь к самому ее лону. Она зашлась в новых, полных томления стонах, и звон колокольчика на ее шее стал почти непрерывным, превращаясь в безумную песнь их окончательного падения. — Нари… прошу… — едва вымолвила Овечка, прервав поцелуй. Этот тихий, надломленный шепот и то, как она произнесла его сокращенное имя, заставили кота на мгновение опешить. Его напускная уверенность дрогнула: он не привык к такой обезоруживающей открытости. Смущение, непривычное и странное для Бога Смерти, на секунду отразилось во всех его трех глазах, прежде чем он успел спрятать его за маской привычной злобы. — Ха… как скажешь, недопророк, — выдохнул он, пытаясь вернуть лицу ехидное выражение. Но его охрипший голос и то, как дрогнули кончики его ушей, выдавали его с головой. Он больше не мог — и не хотел — сдерживаться. В этом коротком ответе было все: и признание его власти над ней, и его собственная капитуляция перед этой близостью. Нариндер снова прильнул к ее губам, но теперь в его движениях, помимо прежней ярости, появилась едва уловимая, отчаянная жажда быть любимым. Нариндер собственнически раздвинул бедра Овечки, не сводя с нее горящего, потемневшего взгляда. Он снова натянул ошейник, заставляя колокольчик испуганно звякнуть, и одним уверенным движением вернулся в ее податливое тепло. Она судорожно выгнулась, ловя ртом воздух, а кот не смог сдержать тихого, хриплого стона — внутри этого тела было все так же тесно и влажно, как и прежде. Он впивался зубами в ее плечи, то натягивая, то чуть отпуская кожаный ремешок на шее. Легкое удушье лишь сильнее дурманило Овечке голову, а слезы блаженства дорожками скатывались по ее щекам. Нариндер наконец отстранился от ее израненной кожи, желая видеть лицо той, что теперь принадлежала ему без остатка. Его поцелуи стали почти нежными, в то время как рука по-прежнему властно впивалась в грудь, напоминая о том, кто здесь хозяин. Сдерживаться больше не было сил. В едином порыве они достигли пика, и мир вокруг окончательно перестал существовать, растворяясь в этом безумном чувстве освобождения. Когда все закончилось, кот обессиленно рухнул на ее тело. Овечка лишь жадно хватала воздух, пытаясь прийти в себя и унять дрожь, все еще сотрясавшую ее тело. Когда безумный шторм наконец утих, Нариндер не отстранился сразу. Он обессиленно продолжал лежать на теле Овечки. Его пальцы все еще собственнически, до боли впивались в ее бедра, словно он боялся, что магия момента исчезнет, стоит ему разомкнуть хватку. — Тебе… тебе не хватало этого? — едва отдышавшись, прошептала она. Нариндер не ответил. Он лишь глухо рыкнул, пряча лицо в белоснежной шерсти ее груди. Ему отчаянно хотелось съязвить, выплюнуть очередное оскорбление, чтобы вернуть себе статус Господина, но тело предательски расслаблялось, согретое ее теплом. Спустя минуту он все же нехотя перекатился на бок, собственническим движением увлекая ее за собой. Он повернул ее тело так, чтобы она оказалась лицом к нему, и заставил взглянуть себе в глаза. В полумраке шатра три его багряных зрачка были расширены, отражая ее собственное смятение. Овечка осторожно коснулась его щеки ладонью, ласково прижавшись носом к его носу. — Все хорошо, Нари. Мне тоже было одиноко… — тихо добавила она. — Не называй меня так, недопророк, — привычно огрызнулся кот, но в его голосе уже не было стали, только усталая хрипота. Он попытался отстраниться, вернуть себе властный вид, но рука Овечки на его щеке удерживала его сильнее любых цепей. — И не надейся, что одна ночь вместе заставит меня забыть о том, что ты сделала. Она лишь мягко улыбнулась. Овечка видела, как дрожат его зрачки и как непроизвольно подергиваются кончики его ушей. Она знала, что он лжет. — Если я узнаю, что кто-то еще смеет к тебе прикоснуться… — Нариндер снова попытался уйти в агрессию, но Овечка нежно накрыл его губы своими, обрывая угрозу на полуслове. — Моя душа и тело принадлежат только тебе. Ты и сам это знаешь. — Да, знаю, — смущенно пробормотал кот. А после, замолчал. Тишина в шатре стала невыносимо честной. Гнев, который питал его столетиями, вдруг показался ему пресным и бесполезным на фоне этого простого тепла. Он тяжело вздохнул, и его плечи наконец расслабились. — Знаешь… все это время… — начал он, и было слышно, как трудно бывшему Богу Смерти даются слова признания. — Я действительно чувствовал себя так одиноко после той пустоты. А ты… ты словно видела это насквозь и все время лезла со своей поддержкой. Я ненавидел тебя за это. Потому и был вечно как на иголках… я боялся, что ты окажешься права. Они еще долго лежали в темноте, обсуждая все, что так долго копилось внутри: свои страхи, ошибки и старые терзания. Впервые это был разговор равных — спокойный, без криков и привычных упреков. Очередной «День Плоти» навсегда изменил их мир, заставив Нариндера открыться своему любимому Ягненку. В ту ночь он признался не только ей, но и самому себе: ему отчаянно не хватало этой близости. И не только ее — в глубине души он жаждал примирения с семьей, с которой ему еще только предстояло заново научиться говорить. В тишине шатра колокольчик на шее Овечки больше не частил и не звенел от испуга — он лишь изредка издавал едва слышный, сонный звяк, вторя спокойному и ровному дыханию Нариндера. Бывший Бог Смерти наконец-то обрел то, чего не могли дать ему века величия — покой.