Часть 1

‎1861 год. Начало декабря. ‎ ‎Никитка, мальчик лет 14-ти, собачкой бежал за путевым сторожем Сидором Константинычем Григорьевым. Снег хрустел под подошвой сапог, прогибался под весом. Еще вчера мокрый снег превратился в ледяную, но тонкую корку. Григорьев то и дело работал лопатой и ломом, дабы прочистить от снега стрелку. Снег с чавканьев падал в этой тишине, а мокрая от снега стрелка блестела на морозном солнце. А вот выметал из желобов стрелки снег уже Никитка: не может же он просто ходить с сумкой и подавать инструменты. Пусть помогает, как надо. ‎ ‎И вот опять Григорьев опускается на колени, собираясь чинить часть путей: Никитка в это время оглядывается по сторонам. Но на самом деле витает в облаках, вспоминая былые временам. ‎ ‎Родителей не стало в Крыму в 1856 году. Тогда его пристроил к себе Сидор Григорьев: получил ранения и службу вести не смог бы даже после конца всех ужасов. Вместе перебрались в Петербург, а после Сидор и подался в путевых сторожей. ‎ ‎В какой-то момент Никитка заметил движение: через лесок голых деревьев вышел бородатый мужичок, опираясь вокруг. ‎ ‎— Дядька Сидор, там человек ‎ ‎Мальчишка тычет пальцем в сторону фигуры. Григорьев сразу поднимает голову, сует мальчику инструменты. Сам встает и быстрым шагом идет в сторону фигуры, которая по всей видимости тоже не ожидала увидеть тут нежданных гостей. ‎ ‎—Стоять! Кто таков? Паспорт! ‎ ‎Голос и тон у Сидора отточеный даже спустя 5 лет. Никитка стоял в стороне, не услышал бормотания мужичка. Тогда Сидор повернул его спиной к себе, завел руки за спину: по всей видимости, вида при себе мужичок не имел. ‎ ‎Никитка подбежал к ним. ‎ ‎—Беги до 12-й версты. Пост жандармов у водокачки. Скажи вахмистру: на 14-й задержан бродяга без вида, буйствует. Имя моë, чин, номер будки. Беги, Никитка. ‎ ‎Никитка быстро закивал, бросил взгляд на мужичка... Что-то в нем было. И почему-то убегать Никитке очень не хотелось. Но и стоять же мальчишка не может, не так ли? Развернулся и побежал по служебной тропе. По дороге пару раз поскользнулся и попадал в сугробе, но под слоем трех рубах и тулупа быстро запыхался, так что приходилось просто быстро идти. До чего же было красиво в морозный и светлым декабрьский день. ‎ ‎*** ‎ ‎Через время мальчишка запыхавшись таки и добежал до поста. Только замялся, не каждый день вот так прибегал с распростёртыми объятиями до служителей порядке. Никитка впринципе был не особо уверенным в себе мальцом, и заговорить первым почти не мог. Но в такой ситуации пришлось перебороть себя. На помощь пошли трое жандармов: вахмистр, молодой жандарм (рядовой) и опытный унтер-офицер. ‎ ‎Обратно отправились на дрезине. ‎ ‎—И чего им спокойно не сидится... — в пол голоса бормочет унтер. Видно рассердил его этот бедняк, которого Григорьев задержал. ‎ ‎Вахмистр в это время уже записал в книжечку "Задержан сторожем С. К. Григорьевым, доставлен гонцом..."  ‎ ‎А Никитка жевал пряник, жандармы поделились. Быстро. Большими кусками. Давно он не ел пряников, ведь мало получал за свою работенку Григорьев. ‎ ‎Вот они и подъехали к тому самому месту. ‎На снегу что-то лежало; неужели Григорьев пригвоздил бродягу лицом в снег? За что? Никитка вгляделся, но лучше бы этого не делал. Бродяги не было, это лежал Сидор Константинович на боку. Фуражка слетела и лежала рядом, в окоченелых руках он сжимал медный свисток — не успел подать сигнал. В грудь под ребро был воткнут нож: обычный, с деревянной ручкой. По самую рукоять. На тёмно-зелёной гимнастерке были большое еще более темное пятно. ‎ ‎Люди на дрезине замерли в тот же миг, но реакция у всех был разная: ‎Вахмистр замер в ледяной ярости, ‎Молодой, кажется, сдерживал тошноту с серьезным лицом, ‎А унтер брезгливо поморщился. ‎А Никитка смотрел не веря... Нет, такого не бывает. Недавно они ходили вместе, Никитка помогал Григорьеву. Быть убитым какой-то тварью он не может. Он же солдат, он воевал в Крыму. Он герой, а не окоченевший труп в собственном кровавом соку. Никитка рефлекторно поддался вперед, даже сидя не мог удержать равновесие, но тут очнулись и остальные: вахмистир схватил его за плечи и отвернул от трупа ‎ ‎—Стоять! ‎ ‎После этого вахмистир дал распоряжение молодому прочесать лес, а унтеру оцепить всë, чтобы никто не совался. ‎ ‎Еще через час появился следователь и лекарь. ‎Всë что Никитка помнил, сидя в ступоре, это пролетавшие слова "удар нанесем слева направо, значит, убийца был левшой...", или слова, когда следователь диктовал писарю описание места происшествия. ‎Потом его завели в родную будку и еще раз завалили вопросами. ‎ ‎К вечеру его привезли в жандармское управление. Здесь была просторная комната с высоким потолком. В центре — большой стол, заваленый бумагами. По стенам шли шкафы с делами, вешалки с шинелями. В углу печь, которая умеренно топиться, дабы не тратить много казённых дров. В комнате был полумрак, так как уже был поздний вечер, а горели тут только керасиновые лампы. Никитка хотел свернуться калачиком и пропасть от взглядов дежурного офицера, писаря и конвойных. ‎ ‎В какой-то момент плотный писарь взял книжечку, открыл чистую страничку и взялся за перо: ‎ ‎—Имя, отчество? ‎ ‎—Никита Фëдорович... ‎ ‎—Никита... Фëдорович... — Писарь повторяет, быстро записывая. ‎ ‎—Скажите-ка возраст, Никита Фëдорович. ‎ ‎—14 отроду... ‎ ‎Писарь записывает ‎ ‎—Место жительства? ‎ ‎—При будке №... Николаевской ж.д.... ‎ ‎—Родственники имеются, Никита Фëдорович? ‎ ‎—нету... Сирота... ‎ ‎Писарь не ответил. Торопливо записал и немного откинулся назад. ‎После этого ему выдали грубое чем-то пахнущее одеяло и угол в дежурной комнате. Он лежал в темноте на лавке и смотрел куда-то в темноту на потолок. Никитка всë еще не верил. Еще утром всë было хорошо, а теперь он тут, у чужих дядек, без дядьки Сидора. Никитка перевернулся на бок и посмотрел в стену, широко открытыми глазами. На них густой пеленой кружили слезы. ‎ ‎*** ‎ ‎Пролетела неделя. Середина декабря. ‎ ‎Никитка шел, опустил голову, по вокзалу окружённый конвоем. Не знал куда его опять ведут, но вроде как смирился со своим положением, пусть жандармов и боялся до ужаса, успел насмотреться как они разговаривают с преступниками и задерживают людей. ‎Охранник вдруг отходит купить папирос, велит стоять рядом. Никитка кивнул, послушно стоя. Слышал сзади разговоры каких-то дам, стариков.... всех кого можно и нельзя. ‎Но вдруг... услышал кое что. Никитка отступил назад, прислушался: ‎ ‎Голос 1: ...да нет, ты не путай. Сапожник этот, Фëдор, он в Замоскворечье живет, у Пятницкой. Мастерская у него маленькая, вывески нет. Но шьет хорошо, генералы к нему ходят. ‎Голос 2: Фëдор? Это тот, что в Крымскую кампанию ногу простудил? ‎Голос 1: Он самый. Сына, говорят, потерял тогда. Жена померла. Один теперь. ‎ ‎Никитка слушал. Сглотнул. Дальше по разговору сердце сжималось всë сильнее и сильнее, потом он понял страшное: они говоря не просто про Фëдора, а про его отца. Его папеньку... Но ведь это невозможно! Папка мертв! На Крымской войне!.. А если обознались? Не того мертвым признали? Не того схоронили? Мальчишка оглянулся: охранник ругался на продавца. Есть пять минут. ‎Никитка насупившись подходит, будто сейчас спросит что-то неприличное. Щеки красные от холода становятся еще краснее от стыда. ‎ ‎—Простите... А Фëдор ваш хромает на левую ногу? Есть родинка, что и у меня? —, мальчик шепчет, тычет себе под левый глаз и чуть левее, в родинку. ‎Слышит сзади голос охранника "Никитка, стой!", подпрыгивает от оклика на месте, но вопрос уже задан. ‎Мужчины в дорожных плащах переглянулись. ‎ ‎—А тебе то какое дело? Ты кто таков? Откуда знаешь? ‎ ‎Тут подбежал охранник и схватил мальчика за ухо, «Извините, малолетний свидетель, не обращайте внимание!». После этого, броня, увел Никитку дальше, теперь не отпуская ни на шаг. ‎ ‎*** ‎ ‎Весь день Никитка думал только об этом. По другому быть не могло, это точно его отец. Описание слишком точное, чтобы списать на совпадение. ‎Никитка думал об этом, лëжа в своем углу. Выходит, пока он тут лежит, его отец может быть в 604 верстах отсюда. Ждет его. Глаза мальчика опять наполнились слезами... значит, нужно в Москву. Но как? Естественно его никуда не отпустят... Еще час он просто лежал, потом тихо сел. На цыпочках подкрался к двери: жандарм, что за ним должен был следить... дрых. Дрых, целуясь со столом. Никитка просто смотрел на это, потом повернулся к скамейке. Дрожащими руками мальчик стал обматывать голову и грудь одеялом, думая, что творит лютый бред. Он думал, что сейчас всë развяжет и ляжет спать, но как бы не так; на боку завязан ухел, время бежать. Взяв сапоги, чтобы не скрипеть, мальчик выбирает в комнату к спящему жандарму: решил бежать через окно. В панике Никитка оглядывает комнату и взгляд падает на ту самую стену с шинелями. Времени на раздумья не было: накидывает на себя и на цыпочках подбегает к окну. Обливается потом, руки дрожат как у пьяницы: тянет окно и скрип кажется ему оглушительным. Тихо стонет от досады и ужаса. Вместо того, чтобы аккуратно спрыгнуть, мальчика падает на бок из окна, натягивает сапоги и убегает. На нем жандармская темно-зеленая шинель, она пугается в ногах и сползает с плеч. Вид настолько нелепый, что это тоже причина тряски мальчика. ‎ ‎Было темно и тихо. Ночь. Никого. ‎Никитке удалось выйти к путям и он шел к ним, опустив голову. Его трясло от холода и ужаса, ах, как же он жалел, что убежал. Разум требовал сию минуту вернуться назад, упасть на колени и просить о прощении. Но было поздно: перед мальчиком показалась знакомая покосившаяся будка. Опечатана, конечно. Но это ничего, он лезет под ступеньки, роется в досках и достает ключ, быстро открывает дверь и залетает внутрь. ‎У Никитки был план: вернуться в будку, взять рубли и уехать в Москву к отцу. Всë просто. Но почему-то Никитка проклинает себя, глядя на мелочь, что достал из тайника. Это была их общая с Григорьевым заначка на случай какой... Но этот случай наступил. Никитке нужнее. Так что мальчик кидает рубли за пазуху и идет к выходу. ‎Да простит его Бог. ‎ ‎*** ‎ ‎Вокзал был шумный и пугающий. Никитка то и дело ловил на себе неприветливые взгляды, но виляя сквозь толпу он успел спастись от вопросов почем он бегает в жандармской шинели. Еще и порваной;  Никитка успел отодрать погоны. А еще, к сожалению, от холода едва спасао то, что он застегнулся и укутался в шинель. ‎Наконец-то мальчик увидел небольшую толпу и понял, что наконец-то нашел кассу. Оглянулся: нет, жандармов нет. Если его и хватились, то сюда еще не прибыли. ‎Никитка лезет в карман и достает мелочь, что собрал на билет ‎ ‎—До Москвы —, голос срывается — Самый дешевый. ‎ ‎Кассир оглядел Никитку с ног до головы ‎ ‎—3 класс? Или в товарном с пассажирами? ‎ ‎—В товарном... пожалуйста ‎ ‎—Паспорт есть? ‎ ‎Никитка замирает. Паспорта нет и не было. Неужели на этом его побег и закончится? ‎ ‎—Нету... Я потерял.... ‎ ‎Мальчик опускает голову, в носу начало щипать. ‎Тишина длилась пару секунд. ‎Вдруг кассир вздохнул. ‎—Ладно. Плати. И чтоб без проблем. Если полиция спросит — сам отвечай. ‎ ‎Никитка получает билет. Смотрит на картонку как на икону, сердце в груди сжимается до размеру бусины... совсем скоро он увидит отца. ‎Потом он выбежал на перон и побежал за толпой других пассажиров: смотря на людей, было не трудно догадаться кто в каком классе едет. ‎Наскоро показав билет, мальчик залетел в вагон и сразу же чуть не споткнулся: тут было тесно и душно, но всë равно каким то образом и холодно, ведь вагон открытый, без крыши. ‎Тут ехали и крестьяне, и рабочие и мелкие торговцы. Все, кто деньгами обделен. ‎От страха Никитка забивается в самый угол и плотно укутывается в шарф-одело и жандармскую шинель. Когда поехали, то от ветра стало еще холоднее. ‎ ‎*** ‎ ‎Никитке казалось, что они ехали целую неделю. На самом деле время в пути было 21 час и 45 минут. Во время пути он подслушивал истории других пассажиров, а под конец уснул. Он слышал легенду про мальчика, который сбежал от помещика в Петербург, а потом играл на балалайке и жил долго и счастливо, нашел друзей. Дурацкая история, такого не бывает. ‎Как и было сказано, под конец пути окоченевший мальчика смог уснуть, вернее, потерял сознание, спать он боялся. Очнулся от пинка и приглушеного "приехали", но почему-то открыть глаза он смог с трудом. Вдох едва дался Никитке: нос заложило так, что глаза слезились, было холодно так, что зубы стучали и трясло всë тело. На самом деле его морозило от поднявшейся температуры. Мальчика простудился в холодном вагоне. ‎С тяжелой головой он выползает из вагона на перон и оглядывается: Никита встретил большой Николаевский вокзал. Чувствовал себя маленьким таракашкой, который заполз в чужой механизм. Крысой во дворце. ‎Шатаясь мальчик брëл вдоль стены, пока не вышел с вокзала и не оказался на улице. Мысли едва мог собрать в кучу и только чуть погодя вспомнил, зачем он вообще в Москве, и что он так-то сбежавший свидетель. Теперь до Пятницкой надо добраться... А как? Он ни разу не был в Москве. Понятия не имел что да как. Шмыгнув носом, мальчик подходит к каким-то барышням и... падает. Поскользнулся. Дамы пискнули и отбежали, Никитке же кряхтя встает, держась за бок. ‎ ‎—Извините... —, отвернулся, кашляяет — как я могу попасть на Пятницкую?.. ‎ Мальчик поднимается и виновато опускает голову. Дамы не просто ему не рассказали, они погнали его, за то, что Никита их напугал. Он спускается по ледяным ступеньках и на последней вновь поскальзывается, больно падая на спину на ступеньки. Никитка сползает вниз и садится на ступеньку. Наконец-то разум стал возвращаться в его юную голову и тяжесть ситуации впилась тисками в душу: он в чужом городе, понятия не имеет как найти отца, он заболел, с одной копейкой, и голоден. Он скучает по дядька Сидору, как никогда ‎Сам не заметил, как начал беззвучно рыдать, уткнувшись лицом в колени. Чувствовал себя раздавленым обманутым таракашкой, самым несчастным человеком в России. ‎ ‎—Полно, чадо, о чем сердце твое болит? ‎ ‎Рздался голос сверху. Никитка поднял голову: перед ним стоял какой-то старик... ах, священник. ‎ ‎—Дяденька, я не знаю как пройти на Пятницкую... ‎ ‎Никитка вытирает длинным рукавом слезы с лица, но плачь его не утих. Голос священника чуть смягчился: ‎ ‎—Не кручинься, милый. Пойдем со мной, Николай Чудотворец не выдаст, до Пятницкой проводим. ‎ ‎Никитка с трудом поднимается и топает за священником. Не знал, сколько они шли, не любовался Москвой, только замерз. Потом вдруг священник замер и повернулся к нему. ‎ ‎—Ну, ступай с Богом, чадо. Не плачь — Господь милостлив, нить не оборвется. ‎ ‎Осеняет Никитку на прощание крестным знаменем. ‎ ‎—Спасибо, дядьника.... ‎ Нитка шепчет и топает, куда глаза глядят. Ищет теперь мастерскую сапожника. Совсем скоро он увидит отца... В конце концов он выходит к повороту и вывеску, свидетельствующую о том, что тут мастерская сапожника. За углом так же был разговор, Кто-то общался с неким Фëдором. Сердце Никитка сжимается... ‎ ‎—папа... ‎ Шепчет и заходит за поворот... Там действительно был сапожник в своей рабочей одежде. Действительно Фëдор. Только вот не его отец. Этот был светлый и полный, а отец Никиткин рыжий и с родинкой как у него. Мальчик прошел мимо, чувствуя себя главным дураком.... Так может это не та мастерская! В Москве их множество, хоть отбавляй! ‎ Так он и ходил весь день, заглядывая в каждую лавку или молча наблюдая и слушая. Не знал, обошел ли всë, но отца так и не нашел. Уже потемнело, а он шел, шел... Температура поднялась еще больше, он только и успевал вытирать сопли. А еще холодно ему стало... Очень сильно. Щеки и кончили пальцев он не чувствовал, пальцы и совсем побледнели на розовых от холода руках. Ой не к добру это. В конце концов он сел на ступеньки у какого-то задания и навалился на стену. Его трясло, сильно трясло. Тело ломило от болезни и мороза. Выдохнул: уже не шел горячий пар изо рта. Тогда Никитка закрыл глаза и выдохнул уже немного спокойнее... холод по немного отступал. Ну вот, уже получше. Хоть замерзать перестанет. Он думал, как завтра встанет и продолжит поиски. Отец его ждет. И матушка. Они не мертвы, ему тогда точно наврали, а похоронили не тех. Не того Фëдора, не ту Алëну. Чушь это собачья... точно чушь... ‎Никитка потихоньку провалился в сон, скрючившись на заледеневших ступеньках. Ветер перестал дуть. Мороз середины декабря сгустился еще больше, выглянула Луна, и рядом с ней, но так далеко, появилась новая маленькая, но такая яркая звездочка. ‎ ‎*** ‎ Около 5 утра по темной улицы шел дворник по имени Василий Слободкин. Что-то тихо напевал в тишину мрачной улицы, обильно посыпая дорогу песком. К 6-7 утра улицы уже должны быть более менее чистыми. Василий поморщился, когда подул ветерок, немного поправил бороду. Оглядел знакомую улицу, которую уже 30 лет видит каждый день, заметил на ступеньках маленькую фигурку. ‎ ‎—Эй, ты там, на ступеньках! ‎ ‎Его бас разрезал гробовую тишину. ‎ ‎—Чего же ты... ‎ ‎Не договорил. На ступеньках сидел окоченевший трупик маленького мальчика лет 14-ти. Его лицо было спокойным и не выражало ничего, только сладкий покой. Теперь Никитка со своими родителями и Сидором. Теперь он может ничего не бояться.