Глава 1. Тоска по умному врагу.

Пальцы Беллатрисы Блэк касались корешков книг так, как другие девочки её возраста касались шёлка. Не с нежностью — с расчётом. Кончиками, по одному, пропуская каждое название через фильтр: «Это я уже. Это слишком просто. Это писал идиот, который не понимает разницы между трансфигурацией и иллюзией». Библиотека Хогвартса была единственным местом, где её не тошнило от присутствия других людей, потому что другие люди сюда почти не заходили. По крайней мере, в этот раздел. Запретная секция пахла плесенью, старой кожей и чем-то сладковато-гнилым — как фрукт, который слишком долго лежал на солнце. Беллатриса любила этот запах. Он был честным. В отличие от Большого зала, где пахло жареной индейкой и лицемерием, здесь хотя бы не притворялись, что мир — приятное место. Она вытащила книгу с верхней полки — «Алхимическая трансфигурация: теория антагонизма стихий, расширенное издание для магов седьмого курса и выше». Тяжёлую, в бордовом переплёте, с золотыми буквами, которые уже начали стираться. Раскрыла на странице сто сорок три, где диаграмма огня и воды сталкивалась в вечном, математически выверенном противостоянии. И замерла. Потому что страница сто сорок четыре была вырвана. Не аккуратно, не лезвием — рваными клочьями, как будто кто-то в бешенстве выдрал её зубами. Остались только жёлтые неровные края и одинокий график в левом верхнем углу, который обрывался на полуслове. — Что за… Она не договорила. Потому что между страницами сто сорок пятой и сто сорок шестой лежал листок. Не пергамент — обычная маггловская бумага, тонкая, почти прозрачная, с голубыми линиями. И на этом листке кто-то написал: «Автор ошибается на странице 143. Антагонизм не может быть полным, если стихии не равны. Огонь побеждает воду только при температурном перевесе. Вода побеждает огонь только при объёмном. См. приложение: расчёты на обратной стороне». Почерк был аккуратный, почти педантичный — но с одной странностью: буква «т» писалась маггловским способом, печатным, без завитушек. И точка в конце предложения стояла слишком жирно, как будто её обладательница давила на перо от злости. Беллатриса перевернула листок. На обратной стороне действительно были расчёты. Семь уравнений, три графика и одно примечание внизу, которое заставило её губы дёрнуться вверх: «Если же автор прав, то вода и огонь могут аннигилировать друг друга только при идеальном равенстве. Что в реальности невозможно. Значит, автор либо дурак, либо оптимист. Оптимисты хуже». Она прочитала расчёты дважды. Потом третий раз — уже медленно, проверяя каждую строчку. И они были… правильными. Не просто правильными — чистыми. В них чувствовался ум, который не просто заучивал формулы, а ломал их через колено, проверял на прочность, находил слабые места. Тот самый ум, который не удовлетворяется ответом «так принято» и требует «почему?» до тех пор, пока преподаватель не начинает заикаться. Беллатриса Блэк не встречала такого ума. Никогда. Кроме своего собственного. Она сунула листок в карман мантии, закрыла книгу и огляделась. Библиотека затихла — мадам Пинс уже час как ушла в свою каморку пить чай, лампы горели вполнакала, и только где-то в глубине, у самого дальнего стеллажа с запрещёнными проклятиями, слышалось тихое шуршание. Чьи-то пальцы перебирали страницы. Беллатриса пошла на звук, не скрывая шагов. Если это кто-то из Слизерина — она скажет, что ищет книгу. Если из другого факультета — что проверяет, не воруют ли сокровища школы. Если этот кто-то окажется тем, кто оставил записку… Она остановилась у прохода между стеллажами. Там, на полу, скрестив ноги и поджав под себя полы мантии, сидела девчонка. Маленькая. Первый курс, судя по росту и по тому, как неуклюже на ней висела школьная форма — рукава мантии закатаны в три слоя, чтобы не болтались. Рыжие волосы, собранные в хвост, но уже выбившиеся из него — полоски огня на сером камне. Перед ней на полу лежали раскрытые книги. Четыре. Нет, пять. Все из Запретной секции, все — по алхимической трансфигурации, все — уровнем выше пятого курса. Девчонка сидела, поджав губы, и водила пальцем по странице, что-то шепча себе под нос. Беллатриса узнала её. Не по имени — по факту. Это была та самая магглорожденная с Гриффиндора, которая на второй неделе учёбы послала Люциуса Малфоя к чёрту. Не в переносном смысле. Буквально. В присутствии профессора Слизнорта и половины Слизерина. Люциус тогда покраснел так, что его лицо сравнялось с вином в бокале, и прошипел что-то про «наглую грязнокровку, которая не знает своего места». Девчонка даже не повернулась к нему. Просто сказала через плечо: «Я знаю своё место. Оно выше твоего, потому что я хотя бы могу отличить учебник от подставки для котла». Беллатриса тогда засмеялась. Первый раз за месяц. Громко, резко, как треск сухой ветки. Люциус обиделся, но промолчал — а это дорогого стоило. Теперь эта девчонка сидела в Запретной секции, читала книги для семикурсников и считала себя вправе называть дураками древних алхимиков. Беллатриса прислонилась плечом к косяку. — Тебя не должно здесь быть, — сказала она. Не вопрос — утверждение. Голосом, который в тринадцать лет уже научился звучать как лезвие. Девчонка подняла голову. Не вздрогнула, не пискнула. Просто посмотрела снизу вверх тёмно-зелёными глазами, в которых не было ни капли страха. — Тебя тоже, — ответила она. — Я на третьем курсе. У меня есть разрешение. — А у меня есть мозги. Что дороже. Тишина растеклась между ними, как чернила по промокашке. Беллатриса ждала, что сейчас начнутся извинения, оправдания, перечисление имён влиятельных родственников — стандартный набор, который выдают все, кого она ловила на месте преступления. Но девчонка просто вернулась к книге. Перевернула страницу. Сделала пометку на полях. Беллатриса шагнула внутрь стеллажного прохода, села на корточки напротив. Так, чтобы оказаться на одном уровне с этими зелёными глазами. — Ты та самая, которая послала Малфоя. Не вопрос. Снова. — Я та самая, которая заметила, что он идиот, — поправила девчонка. — Если другие не заметили, это не моя проблема. — Другие не говорят такое чистокровным наследникам. На первом курсе. — Другие не в состоянии — вот их проблема. Беллатриса вытащила из кармана сложенный листок с расчётами. Развернула. Положила на раскрытую книгу девчонки. — Это ты написала. Не вопрос. И на этот раз — не утверждение. Констатация факта, от которой зависело слишком много для непонятно чего. Девчонка опустила взгляд на листок. Моргнула. Её лицо не изменилось — но Беллатриса заметила, как дёрнулся уголок её губ. Полсекунды. Один мускул. — Да, — сказала девчонка. — Потому что автор страницы сто сорок три — дурак. Или оптимист. Я уже написала, что хуже. — Ты — магглорожденная, — Беллатриса почти выплюнула это слово, но не в насмешку — в тест. Проверить, как отреагирует. Девчонка встретила взгляд. Не отвела. — А ты, кажется, единственная здесь, кто не идиот, — сказала она. И в этой фразе не было лести. Не было страха. Не было попытки купить расположение комплиментом. Было просто — наблюдение. Констатация факта, которую можно проверить и подтвердить. «Ты умная. Я тоже. Давай не будем тратить время на игру в благородство». Беллатриса не знала, что делать с такими людьми. Её учили всему: как унижать, как доминировать, как плести интриги, как оценивать политическую выгоду. Но никто не учил её, что делать, когда на равных с тобой разговаривает ребёнок без родового имени, без золота в сейфах, без протекции. Никто не учил её, как не быть идиоткой. Она села на пол. Не на корточки — на пол, как девчонка, скрестив ноги, и пододвинула к себе одну из книг. — Докажи, — сказала Беллатриса. — Что автор — дурак. Девчонка посмотрела на неё. Медленно, изучающе — как будто видела в первый раз. — Меня Лили зовут, — сказала она. — Мне всё равно. — Врёшь. Если бы было всё равно, ты бы не сидела здесь. Беллатриса молчала шесть секунд. Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: она проиграла этот раунд. — Беллатриса, — сказала она наконец. И добавила, потому что привычка добавлять яд была сильнее её: — Но тебе лучше звать меня «миссис Блэк». Пока не заслужишь право на имя. Лили улыбнулась. Не заискивающе. Не победно. Просто — уголками губ, едва заметно — так улыбаются люди, которые только что нашли недостающую деталь в пазле. — Ладно, — сказала она. — Давай доказывать, что автор — дурак. Она отодвинула одну из книг, пододвинула чистый лист пергамента и начала чертить схему. Быстро, уверенно, как будто делала это каждый день по десять раз. Беллатриса смотрела на её пальцы — длинные, нервные, с обкусанными ногтями. На кляксу от чернил у основания большого пальца. На маггловскую заколку, которая выпала из волос и лежала на полу — пластиковую, розовую, нелепую. И чувствовала странную вещь, которой не могла назвать. Не интерес. С ним она была знакома. Не уважение. Оно требовало времени. Что-то другое. Что-то, от чего внутри — там, где обычно была пустота, — появлялось крошечное, раздражающее, живое тепло. Как будто в мёртвый камин бросили спичку. Они просидели в Запретной секции до полуночи. Мадам Пинс не пришла их выгонять — может, не слышала, может, специально закрыла глаза. Лили Эванс успела доказать, что автор главы об антагонизме стихий действительно ошибся в трёх местах, и предложила альтернативную модель, в которой огонь и вода не уничтожали, а дополняли друг друга в определённых пропорциях. Беллатриса слушала. Сначала скептически. Потом — с растущим раздражением: потому что Лили была права. Потом — с чем-то, что могло бы стать уважением, если бы Беллатриса позволила себе такое. Она не позволила. Вместо этого она сказала: — Твоя модель сработает только при идеальных условиях. В реальности — никогда. — В реальности никогда не бывает идеальных условий, — ответила Лили. — Поэтому магия и нужна. Чтобы их создавать. — Ты слишком много думаешь для своего возраста. — А ты слишком мало спишь для своего. Беллатриса не нашлась, что ответить. Во второй раз за вечер. Лили собрала книги, встала, отряхнула мантию. На пороге обернулась. — Завтра в это же время? — спросила она. Буднично. Как будто они договариваются о чаепитии, а не о ночных бдениях в запретной части школы. — У меня есть дела, — соврала Беллатриса. У неё никогда не было дел после отбоя. — Врёшь, — повторила Лили. — Приходи. И ушла. Беллатриса осталась сидеть на полу, среди пяти раскрытых книг, и смотрела на розовую заколку, которую Лили забыла. Она могла её выбросить. Могла оставить здесь — пусть ползают крысы. Вместо этого она сунула заколку в карман мантии, туда же, где лежал сложенный листок с расчётами. И подумала: «Эта девочка меня когда-нибудь уничтожит». Но не как врага. Как-то иначе. Хуже. В спальню Слизерина она вернулась в два часа ночи. Нарцисса спала, закутавшись в розовое одеяло и поджав колени к подбородку. Андромеды не было — как всегда, она пропадала неизвестно где. Беллатриса легла на кровать, не раздеваясь. Достала из кармана заколку. Розовую, пластиковую, с пластмассовым цветком, который выглядел так, будто его купили в маггловском магазине за пару пенсов. Она положила заколку на тумбочку. Потом убрала в ящик. Потом вытащила и положила под подушку. «Завтра верну», — подумала она. И закрыла глаза. Внутри, там, где несколько часов назад была пустота, что-то тихо, раздражающе тлело. Беллатриса Блэк не знала, что это такое. Но знала одно: она придёт завтра. И послезавтра. И ещё много раз после. Не потому что хотела. А потому что ей впервые за долгое время было не скучно. А скука — это единственное, что она действительно ненавидела больше, чем грязнокровок, больше, чем Малфоя, больше, чем собственную мать. Скука была её личным дементором. И Лили Эванс, сама того не зная, только что отогнала его на целый вечер. Это стоило того, чтобы вернуться. Даже если это убило бы её когда-нибудь. Особенно если это убило бы её когда-нибудь.