.

Темнота пришла не как гость. Она пришла как хозяин. Джекс не понял, когда это случилось. Одно мгновение — и мир, который Кейн только что разрывал на части, схлопнулся. Как карточный домик под порывом ветра. Как мыльный пузырь, лопнувший возле лица. Джекс открыл глаза. Ничего. Абсолютное, непроглядное, тяжёлое ничего. Пространство потеряло смысл. Пол, потолок, стены — эти слова стали просто набором звуков. Вокруг была только пустота. Давящая. Влажная. Она обволакивала его, как чужая ладонь, сжимающая горло. Рядом никого. Джекс выдохнул. Потом еще раз. Потом усмехнулся — той своей кривой, наполовину безумной усмешкой, которую он отточил за годы в Цирке. — Ну и вечеринка, — сказал он в пустоту. Голос упал и растворился, не найдя эха. — Кейн, ты охренел. Серьезно. Тишина. Он ждал, что сейчас появится кто-нибудь. Зубл с её вечным недовольством. Вечно ноющая Гэнгл или Рагата. Или... Помни с её вечными «ты в порядке?» и с её взглядом, который смотрел на него, как на открытую книгу и видел всё. Но никого не было. – «Ну и плевать», — подумал Джекс. Он почти поверил в это. А потом он услышал смех. Сначала Джекс подумал, что это у него в голове. Но это было не так. Смех не исчез. Он стал громче. Это был не один голос. Много. Десятки. Сотни? Они накладывались друг на друга, переплетались, создавая какофонию. В этом смехе не было радости. Не было веселья. Только издевка. Только презрение. Только: «Мы знаем тебя настоящего, и о боже, какой же ты жалкий.» Зрачки Джекса расширились. В пустоте это было заметно даже ему самому — как зрачок занимает почти все место. Как у испуганного зверька. Как у того самого кролика, которого он так ненавидел в себе. — Нет, — прошептал он. — Нет, только не это. Смех становился громче. Он лип к ушам. Он проникал под кожу, под череп, в самую глубину, туда, где Джекс прятал всё то, что не хотел показывать. Смех был как скальпель. Как рентген. Он просвечивал его насквозь. И из ниоткуда — из стен пустоты, из самого воздуха, из его собственной тени, которая вдруг появилась под ногами — начали вырисовываться силуэты. Тени. Они выползали медленно. Сначала размытые пятна, потом очертания и потом обрели чёткую форму. И, о боже. Джекс попятился. Его спина уперлась во что-то невидимое, твердое, как бетонная стена. Он был в ловушке. Риббит. Она была его лучшей подругой. Единственной, кто мог молча сидеть рядом часами, не требуя ничего взамен. Единственной, кто не боялся его колкостей и сам мог огрызнуться так, что Джекс впервые за долгое время чувствовал себя на равных. Они понимали друг друга без слов. А теперь она смеялась. Кауфмо. Его нелепая походка. Его вечные не смешные шутки, которыми он пытался разрядить обстановку. Они все были друзьями. Но они рассеялись. А теперь они стояли перед ним. И смеялись. — Понятно, — выдавил Джекс, и его голос сел, превратился в хрип. — Кейн решил наказать нас нашими же страхами. Он засмеялся. Коротко, нервно, на грани истерики. Смех вышел похожим на всхлип. Тени кружили над ним. Они двигались плавно, как в замедленной съемке, и их смех становился то тише, то громче, пульсируя в такт его сердцебиению. Риббит прошла сквозь него — ледяная, невесомая, оставляя за собой ощущение, будто его окатили водой. Кауфмо указал на него пальцем и покачал головой, как разочарованный учитель. Джекс сжал голову руками. Вцепился в свои уши, сдавил их так сильно, как только мог. Но смех не утихал. Он проходил сквозь пальцы, сквозь череп, сквозь каждую клетку. Он хотел закрыть глаза. Сильно. Зажмуриться так, чтобы ничего не видеть. Но веки не слушались. Они оставались распахнутыми, как будто кто-то невидимый держал их открытыми пальцами. — «Почему? — билась в голове паническая мысль. — Почему я не могу закрыть глаза? Почему я должен на это смотреть?» Потому что это его наказание. Потому что Кейн знал: самое страшное для Джекса — не боль, не смерть. Самое страшное — быть увиденным. Настоящим. Без масок. И тут появилась новая тень. Джекс узнал её раньше, чем она обрела форму. По наклону головы. По тому, как она держала руки — немного в стороны, как будто всегда готова к объятиям. По воздуху, который вдруг стал другим — теплее, что ли. Помни. — Нет, — прошептал Джекс. — Нет, нет, нет, только не она. Его сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Опять она. СНОВА ОНА. Тень Помни улыбалась. Но не той же мягкой улыбкой, которой она встречала его каждое утро, даже когда он был невыносим. Даже когда он говорил ей уйти. Даже когда он делал больно. Теперь она смеялась. Вместе с другими. Вместе с Риббит и Кауфмо. Её тень тянула к нему руки, и он знал — эти руки не обнимут. Они будут рвать. — Плевать, — прохрипел Джекс. — Плевать. Плевать. ПЛЕВАТЬ. Он ударил себя кулаком по бедру. Раз. Другой. Третий. Пытаясь заглушить внутреннюю бурю физической болью. Но в Цирке не было боли — только её тени, только воспоминания о том, как это должно было чувствоваться. Колени подогнулись. Джекс упал. Сначала на колени, потом — вперед, упираясь ладонями в невидимый пол. Пол был холодным. Скользким. Как лёд. Как лезвие. Он тяжело дышал — ртом, каждой клеткой, — и смотрел вниз, на пол, на свои дрожащие руки. Только не смотреть на неё. Только не поднимать голову. Если не вижу — не происходит. Но он видел. Краем глаза, уголком сознания — тени кружили вокруг, их смех становился все громче, и среди них была она. А потом его схватили за уши. Резко. Грубо. Пальцы Риббит — ледяные, нереальные, слишком длинные — обхватили кончики его длинных кроличьих ушей и дернули вверх. Джекс вскрикнул. Не от боли — от неожиданности, от унижения. Тени Помни и Кауфмо встали поперек — они взяли его за руки, развели их в стороны, зафиксировали. Пальцы впились в запястья, в предплечья, оставляя следы — не синяки, но ощущение, что следы должны быть. Он не успел ничего сказать, как тут Риббит потянула за уши сильнее. И тут началось то, чего Джекс не сможет забыть до конца своих дней. Кожа на голове натянулась. Сначала это было просто неприятно. Как когда носишь слишком тесную шапку. Но потом — потом дискомфорт перерос во что-то другое. Во что-то, чему у Джекса не было названия. Потому что в Цирке не было боли. Это был закон. Негласное правило, которое Кейн вшил в саму ткань их существования. Ты можешь упасть с высоты, и кости не сломаются. Тебя может раздавить — и ты просто расплющишься, как блин, а потом снова надуешься. Ты можешь сгореть, утонуть, быть разорванным на куски — и через секунду будешь стоять как ни в чем не бывало, целый и невредимый. Боли нет. Но сейчас — сейчас была. Джекс не знал, как это назвать. Это было не жжение, не укол, не тупая пульсация. Это было что-то глубинное. Первобытное. Ощущение, что с тебя сдирают тебя. Слой за слоем. Клетка за клеткой. У него изо рта вырвался крик. Он не хотел кричать. Он не хотел показывать слабость. Но рот раскрылся сам, и звук, который он издал, был похож на вой раненого зверя. Риббит тянула. Медленно. Размеренно. Как будто наслаждалась процессом. Фиолетовая кожа на голове начала отделяться. Джекс чувствовал это всем телом. Каждый миллиметр, каждый нерв, каждая ниточка его цифровой плоти — всё это кричало. Дырка для рта — та самая, через которую он всегда говорил, шутил, огрызался — начала расширяться. Растягиваться. Потом она поползла вверх, как молния на куртке, открывая то, что было под ней. Новый цвет. Желтый. Яркий. Кислотный. Желтый, как цыпленок. Как подсолнух. Как трус, которым он всегда себя считал, но никогда не показывал. – «Нет, — билось в голове. — Нет, не смотрите. Не смотрите на это.» Шкура слезала как капюшон. Сначала слезли уши. Потом лоб, потом щеки, потом затылок. Боль была невыносимой. Не физической — нет. Физическая боль была бы легче. Ее можно было бы заглушить, перетерпеть, запихнуть в самый дальний угол сознания. Эта боль была моральной. Это был стыд, умноженный на страх, на ненависть к себе, на годы выстроенных стен, которые сейчас рушились, как карточные домики. Они видели. Тени видели его настоящего. Беззащитного. Без маски. Смех стал оглушительным. Он бил по ушам, по глазам, по открытой жёлтой коже, которая никогда не видела света. Риббит смеялась — её тень тряслась в припадке, издавая мерзкий смех «ква-ха-ха-ха». Кауфмо схватился за живот. И Помни... Помни улыбалась не своей мягкой улыбкой и в глазах её тени было что-то еще. Что-то, чего Джекс не мог разобрать. И она смеется. Даже она. Шкура слезла с головы полностью. Теперь его голова была желтой — яркой, заметной, смешной. Но Риббит не остановилась. Она потянула дальше. Кожа на шее натянулась, потом на плечах. Джекс чувствовал, как фиолетовое отделяется от желтого с влажным, липким звуком — чвак, чвак, чвак — как будто сдирали пластырь с незаживающей раны. Шкура слезала медленно. Мучительно. Дюйм за дюймом. Джекс видел, как фиолетовый цвет уступает место желтому на груди, на животе, на руках. Он смотрел, как его броня — та самая, которую он носил годами, — собирается в складки у пояса. И тут — ТРЕСК. Шкура лопнула. Посередине. Прямо по линии позвоночника. Раздался звук, похожий на разрываемую ткань, только в десять раз громче. Джекс дернулся всем телом, и его жёлтая спина на секунду стала видна — вся, от шеи до копчика. Потом шкура разошлась на две половины. Медленно. Сопротивляясь. И сползла вниз, до пояса, открывая желтые плечи, желтую грудь, желтый живот. Джекс был голым. Не в том смысле, в котором люди обычно бывают голыми. Это было хуже. Это была нагота души. Все его трещины, все шрамы, все слабые места — всё это было выставлено напоказ. Для теней. Для смеха. Для неё. Он хотел умереть. Не "ему было больно". Не "ему было страшно". Он хотел умереть. Потому что жить в этом теле — в этом жёлтом, трусливом, настоящем теле — было невыносимо. Тени отпустили его. Риббит убрала пальцы с его ушей. Помни и Кауфмо разжали хватку на его руках. И они снова закружили хоровод — серые, смеющиеся, торжествующие. Джекс упал. Не на колени — на пол. Всем телом. Свернулся в комок, обхватил себя руками, пытаясь прикрыть желтизну, которая, казалось, светилась в темноте. Его взгляд упал на содранную шкуру — фиолетовую, мягкую, валяющуюся рядом на полу. Он схватил её. Как ребенок хватает одеяло. Как утопающий хватается за соломинку. Он прижал шкуру к груди, натянул на плечи, на живот — бесполезно, она была разорвана, она не держалась, она сползала. Но он продолжал пытаться. Сжимал е дрожащими пальцами, прижимал к желтому телу, закрываясь от их взглядов, от их смеха, от всего мира. Он был похож на маленького желтого цыпленка, которого вышвырнули из гнезда. Смех продолжался. Тишина. Она обрушилась резко. Как гильотина. Один момент — и ничего. Ни звука. Ни теней. Ни Риббит, ни Кауфмо, ни её. Только Джекс. Один. На холодном полу. В желтой шкуре, сжимающий в руках фиолетовые лоскуты. Боль не ушла. Она изменилась — стала глуше, но глубже. Как будто кто-то вогнал ему в грудь раскаленный прут, а потом вытащил, оставив дыру, в которую задувал холодный ветер. Моральная боль нарастала. Она была как прилив. Как волна, которая поднимается медленно, неотвратимо, и вот-вот накроет с головой. Они смеялись. Джекс сидел на коленях. Глаза закрыты. Дыхание тяжелое, прерывистое, с хрипом и свистом. Риббит смеялась. Кауфмо смеялся. И она... Помни смеялась. Она смеялась над ним. Он же не открывался никому. Никогда. Ни за что. Десятилетия в Цирке — и ни одна душа не видела его настоящего. Он выстроил стены. Вырыл рвы. Научился отталкивать людей раньше, чем они успевали к нему приблизиться. Потому что если не привязываться — не будет больно, когда они уйдут. А они всегда уходят. Рассеиваются. Исчезают. Оставляя после себя только пустоту и воспоминания, от которых хочется выть. Но с Помни он не смог удержаться. Она успела зайти на его сторону, до того как он возвёл стену. С ней было... по-другому. Она не лезла под кожу. Она не пыталась его "спасти". Она просто была рядом. Сидела с ним в тишине, когда он не хотел говорить. Смеялась его шуткам, даже когда они были злыми. Не плакала, когда он делал больно — просто уходила, а потом возвращалась, как будто ничего не случилось. Она была не такой. А теперь она смеялась. – «Конечно смеялась, — подумал Джекс, и эта мысль обожгла холодом. — Они все смеются. Всегда. Неважно в цирке или в реальном мире.» Он сжал лоскуты шкуры в кулаках. Фиолетовая ткань намокла — от слез? От пота? Он не знал. Он не хотел знать. Джекс тяжело дышал. Каждый вдох давался с трудом — будто легкие наполнились песком. Он сидел на коленях, ссутулившись, опустив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Они видели. Все видели. Труса. Ничтожество. Он хотел провалиться сквозь пол. Раствориться. Исчезнуть, как Риббит и Кауфмо. Затаиться в темноте подвала для рассеяных. Чтобы от него осталась только пустота — та самая, которая была здесь вначале. Но пустота ушла. А он остался. Шаги. Тяжёлые. Каждый — будто через боль. Они раздались где-то вдалеке, но с каждой секундой становились всё ближе. Кто-то шёл. Кто-то задыхался. Кто-то искал хоть кого-то — через силу, через слабость, через «не могу». Джекс узнал эту походку. Он мог бы узнать её с закрытыми глазами. С заткнутыми ушами. С вырванным сердцем. Помни. – «Нет, — пронеслось в голове. — Нет, только не сейчас. Не здесь. Не такой». Она не должна видеть его таким. Желтым. Голым. Раздавленным. Она должна помнить его тем Джексом — нахальным, циничным, вечно ухмыляющимся кроликом, которому все нипочем. А не этим... Не этим. Он хотел встать. Собрать шкуру. Натянуть её обратно, хотя бы как-то. Спрятать желтизну. Но тело не слушалось. Оно было тяжелым, как свинец. Как будто кто-то вылил в него бетон. Шаги приблизились. И остановились. Джекс не поднял глаз. Он смотрел в пол — в этот невидимый, холодный, равнодушный пол, который был единственным, кто не смеялся над ним. Он слышал её дыхание. Сбитое, хриплое — как будто она бежала марафон. Или как будто она плакала. Он не хотел знать. — Джекс? Голос. Тихий. Дрожащий. В нем было столько боли, столько ужаса, столько чего-то, от чего у него самого защемило в груди. Он молчал. Не мог говорить. Слова застряли в горле, превратились в колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть. – «Уходи, — кричало внутри. — Пожалуйста, уходи. Не смотри на меня. Не жалей меня. Не делай это ещё более невыносимым». Но Помни не ушла. Она сделала шаг. Один. Тихо, почти неслышно, но для Джекса этот шаг прозвучал как выстрел. И тогда он закричал. — УЙДИ! Голос сорвался. Стал высоким, почти истеричным — таким, каким он никогда не позволял себе быть. — ВАЛИ ОТСЮДА! ТЫ СЛЫШИШЬ?! ВАЛИ! Помни замерла. На секунду. Всего на одну. Её глаза расширились — и в них мелькнуло что-то, похожее на испуг. Но только на секунду. А потом она сделала еще один шаг. — ТЫ ОГЛОХЛА?! — заорал Джекс так, что в горле захрипело. — Я СКАЗАЛ — ВАЛИ ОТСЮДА! НЕ ПОДХОДИ! МОЛОДЕЦ ТЫ ЗАСТАЛА МЕНЯ В САМОМ УЯЗВИМОМ ПОЛОЖЕНИИ! ДА ПОЗДРОВЛЯЮ, МОЖЕШЬ ПОСМЕЯТЬСЯ С ОСТАЛЬНЫМИ! ТЫ ДОВОЛЬНА?! Он кричал и ненавидел себя за каждый звук. За каждую слезу, которая катилась по желтым щекам. За дрожь в голосе. За то, что не мог остановиться. Помни не заплакала. Она стояла перед ним — растрепанная, искусанная, с порванным костюмом и съехавшим колпаком — и смотрела на него. Не с жалостью. Не с отвращением. С болью. Своей собственной болью, которая, казалось, была не меньше его. — Джекс, — сказала она, и голос ее дрожал, но не ломался. — Я не уйду. Она сделала еще шаг. Потом еще. Медленно, через боль — она прихрамывала, Джекс заметил это краем глаза — но не останавливаясь. — Я не уйду, — повторила она. — Ты можешь кричать. Можешь ненавидеть меня. Можешь говорить, что тебе плевать. Я все равно не уйду. Она подошла почти вплотную. Опустилась на колени — медленно, с хрипом, как будто каждое движение причиняло ей боль. Её колени коснулись пола рядом с ним. Она была так близко, что Джекс чувствовал её тепло. Слышал её дыхание. — Я знаю тебя, — продолжила она, и ее голос стал тише, мягче. — Я знаю, что ты притворяешься. Знаю, что за этими шутками и сарказмом прячется кто-то другой. Кто-то, кого ты боишься показать. Он молчал. Сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Не показывал. Ничего не показывал. Но внутри что-то треснуло. — Ты думаешь, если не привязываться — не будет больно, — сказала она, и в её глазах блеснули слезы, но она не дала им упасть. — Я знаю. Я понимаю. Потому что я такая же. Но знаешь что? Боль все равно приходит. Она приходит, когда ты один. Когда ты смотришь на потолок и понимаешь, что никому не нужен. Когда ты смеешься над чужими шутками, а внутри — пустота. Она протянула руку. Медленно. Осторожно. Как будто боялась спугнуть дикого зверя. — Я не хочу, чтобы ты был один. Её пальцы коснулись лоскутов шкуры, которые он сжимал в кулаках. Он дёрнулся, но не оттолкнул. Помни взяла фиолетовую ткань в свои дрожащие руки. Разложила её на полу. Посмотрела на разрыв — огромный, идущий от шеи до пояса. — Позволь мне помочь, — прошептала она. Она начала соединять. Сначала грудь. Помни взяла две половинки шкуры и приложила их к его телу — там, где разрыв был самым большим. Её пальцы дрожали. Джекс чувствовал тепло её рук, чувствовал, как фиолетовое медленно срастается с жёлтым, но он не смотрел на неё. Не мог. Глаза были закрыты — то ли от боли, то ли от стыда. Его собственные руки задрожали. Помни не обращала внимания на свою боль. Она сосредоточенно прижимала края шкуры к его телу, и фиолетовое медленно срасталось с желтым. Джекс чувствовал это — тепло, идущее от ее пальцев, и странное, почти забытое ощущение целостности. Потом она перешла к плечам. Потянула шкуру вверх, натягивая её на желтые руки. Процесс был медленным — фиолетовое не хотело возвращаться на место, сопротивлялось, как будто обиделось, что его содрали. — Дыши, — сказала Помни тихо. — Просто дыши. Он дышал. Тяжело, прерывисто, но дышал. Потом — голова. Это было самое сложное. Помни взяла фиолетовый капюшон в обе руки, подняла его над головой Джекса. Посмотрела ему в закрытые глаза. — Мне не плевать, какой ты внутри, — сказала она. — Я увидела внутреннего тебя еще давно. Я знала, что это всего лишь маска. Как ты постоянно прячешься под сарказмом и шутками. Но ты не такой. Она натянула шкуру на его голову. Медленно. Осторожно. Фиолетовое скользнуло по желтому лицу, закрывая его, пряча обратно. — Я знаю тебя, — продолжала она, пока шкура срасталась на затылке, на щеках, на подбородке. — Не всего. Но достаточно, чтобы понять: ты стоишь того. Ты стоишь заботы. Ты стоишь слёз. Ты стоишь того, чтобы за тебя переживали. Последним срослось место вокруг рта. Дырка сжалась, приняв привычную форму. Он поднял глаза. И увидел её. Помни сидела перед ним на коленях. Её колпак совсем сполз набок, почти упал. Волосы растрепались, торчали в разные стороны. Её костюм был порван в дюжине мест — там, где сквозь дыры проступала белая кожа. На руках, на шее, на ключицах зияли глубокие укусы — некоторые ещё кровоточили, другие уже начали затягиваться, но неровно, с рубцами. Её руки дрожали. Не переставая. Мелко, часто — как листья на ветру. И она смотрела на него. С надеждой. С болью. С любовью — такой очевидной, такой неспрятанной, что у Джекса перехватило дыхание. Помни проследила его взгляд. Посмотрела на свои руки — искусанные, в крови, дрожащие. Посмотрела на порванный костюм, на белые пятна обнаженной кожи. Вспомнила, как выглядит. Слезы хлынули из её глаз. Она отстранилась — резко, будто обожглась. Начала смахивать слезы тыльной стороной ладони, но они всё текли и текли, смешиваясь с кровью на щеках. — Прости, — голос её дрожал, ломался, превращался в шепот. — Я хотела помочь. Я не думала... Это всё из-за меня. Прости. Прости, пожалуйста. Прости... Она повторяла это снова и снова, как мантру. "Прости, прости, прости". И каждое слово было как удар — не для неё, для него. Джекс резко наклонился вперед. Его рука потянулась к своему комбинезону, взяла оторвавшийся кусок ткани — длинный, узкий, похожий на бинт. Потом он взял её руку — осторожно, впервые в жизни осторожно, как будто она была сделана из стекла — и начал перематывать самый глубокий укус. Тот, что был на запястье, откуда все еще сочилась жидкость. Помни замерла. Её слезы не остановились, но она перестала их вытирать. Она смотрела, как его пальцы — обычно такие грубые, такие насмешливые — аккуратно обматывают её рану, завязывают узел, приглаживают край. — Джекс, я... — начала она. — Молчи. Он не дал ей закончить. В следующее мгновение Джекс схватил её. Обеими руками. Прижал к груди — крепко, почти до хруста, как будто боялся, что она исчезнет, как тени. Ткнулся носом в её макушку, прямо в съехавший колпак, и вдохнул — запах гари, страха, крови и чего-то еще. Чего-то теплого. Чего-то родного. — Давай просто помолчим, — сказал он, и голос его сел, превратился в хрип. Помни разрыдалась. Не тихо, не сдерживаясь — в голос. Она уткнулась ему в грудь, вцепилась в лоскуты его комбинезона, сжимая их с такой силой, что костяшки побелели. Её тело дрожало — мелко, часто, как в лихорадке. Но через боль, через укусы, через растянутую кожу она прижималась к нему всё крепче. И крепче. И крепче. Джекс сжал её талию. Притянул к себе — так, что между ними не осталось воздуха. Второй рукой провел по её голове — погладил, успокаивая, медленно, как гладят испуганного зверька. Колпак упал окончательно. Покатился по полу, стукнулся о невидимую стену и замер. Никто не обратил на это внимания. — Прости, — прошептал Джекс. Одно слово. Маленькое. Хрупкое. Без шуток. Без сарказма. Без брони. Оно повисло в воздухе — тихое, почти неслышное, но для Помни оно прозвучало громче любого крика. Тишина пришла не как пустота. Она пришла вместе с теплом, с биением двух сердец, которые стучали в унисон, с дрожью, которая постепенно утихала, превращаясь в спокойствие. Тени ушли. Смех исчез. Кейн, Цирк, страхи — всё это осталось где-то далеко, за невидимой стеной. Остались только двое. Он — фиолетовый кролик с жёлтой душой, который наконец перестал убегать. Она — та, кто увидела его настоящим и не отвернулась. С искусанными руками и разбитым сердцем, но всё равно здесь. Всё равно с ним. Их дыхание смешалось. Их слёзы высохли на щеках друг друга. Их раны — не на телах, на душах — начали потихоньку затягиваться. Джекс всё ещё держал её. Одной рукой — на талии, другой — на затылке. Она всё ещё вцеплялась в его комбинезон, боясь отпустить. Никто не знал, сколько времени прошло. Может, минута. Может, вечность. Но когда Помни наконец подняла голову и посмотрела на него — красными, опухшими, но уже спокойными глазами — Джекс сделал то, чего не делал очень давно. Он улыбнулся. Не насмешливо. Не цинично. А просто. Тепло. Немного грустно. Немного испуганно. По-настоящему. — Ты похож на цыпленка, — сказала Помни тихо, и в её голосе впервые за всё это время промелькнула тень улыбки. Джекс фыркнул. Хотел сказать что-то едкое, что-то привычное, что-то, что вернуло бы все на круги своя. Но вместо этого он просто притянул её ближе и уткнулся в макушку. Больше ничего не имело значения. Потому что в мире, где всё было ненастоящим, они нашли друг друга. Настоящих.