Часть 1

Она не думала, что будет больно. Говорят, таблетки — тихий способ. Бесшумный. Почти элегантный. Алекс всегда считала, что это просто засыпаешь и больше не просыпаешься. Никто не говорил, что горло будет сводить судорогой. Что желудок скрутит узлом, а перед глазами поплывут зелёные круги, будто кто-то выключил свет не сразу, а по частям. Последнее, что она запомнила — холод кафельного пола в собственной ванной. И тишину. Такую густую, что она показалась ей ладонью, накрывшей лицо. А потом ничего. Открывать глаза не хотелось. Во-первых, потому что весили они тонну. Во-вторых, потому что голова раскалывалась так, будто внутри нее кто-то старательно долбил стену — методично, с наслаждением. Алекс заставила себя моргнуть раз, второй. Третий не получился — ресницы слиплись, веки горели. Потолок. Белый, высокий, с лепниной по краям — такой бывает только в старых домах с толстыми стенами и скрипучими половицами. Она не знала таких домов. Она вообще не знала этого потолка. Этого запаха — пыли, старой бумаги и чего-то древесного, вроде сандала. Этого света — тусклого, вечернего, пробивающегося сквозь тяжелые портьеры. Алекс медленно приподнялась на локтях. Комната оказалась чужой. Большой кабинет — с дубовой мебелью, книжными стеллажами от пола до потолка, массивным письменным столом посередине. На стенах — карты. Не современные, не глянцевые, а старые, с выцветшими контурами материков и затертыми краями. Кожаное кресо у окна. Пустая пепельница. Настольная лампа с зеленым абажуром — не зажженная. И никого. Алекс опустила взгляд на свои руки. Худые, бледные — ее руки. На запястьях — старые шрамы, тонкие белые линии. Тоже ее. Она провела пальцами по венам. Кожа была теплой. Живой. — Этого не может быть, — прошептала она. Голос прозвучал глухо, словно из соседней комнаты. Она ждала, что слух резанет тишина в ответ. Но вместо этого услышала собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком настоящее. Алекс попыталась встать и чуть не рухнула обратно — ноги подогнулись, будто чужие. Она ухватилась за край стола, сжала пальцами темное дерево. На столе лежали бумаги. Чистые. И ручка — перьевая, старая, с медным колпачком. Она взяла ее в дрожащие пальцы. Потом положила обратно. В голове гудело, но не от боли — от попытки собрать себя заново. Последнее, что она помнила. Таблетки. Ванная. Холод. А до этого — ничего важного. Она умерла. Она была в этом уверена. Тело помнило, как отпускало жизнь — позвонок за позвонком, клетка за клеткой. И вот она здесь. В чужом кабинете. В чужой квартире. Живая. — Добро пожаловать обратно, — произнесла она себе под нос с горькой усмешкой. Никто не ответил. Алекс подошла к окну. Отодвинула тяжелую портьеру — та послушно поехала в сторону, подняв облачко пыли. За стеклом был вечер. Узкая улочка, фонари, мокрый асфальт. Город, который она не узнавала. Не ее город. Не ее реальность. Она тупо смотрела на прохожих — люди шли, не поднимая голов, и никого не интересовала девушка в темном окне. Ей вдруг стало холодно. Не снаружи — внутри. Та пустота, которую она пыталась заполнить сначала одним, потом другим, потом всем подряд, а в итоге — таблетками, — эта пустота никуда не делась. Она просто пришла вместе с ней. Алекс отвернулась от окна и села на пол, прислонившись спиной к столу. Поджала колени к груди. Тишина давила. И тогда, в этой полной чужой тишине, она впервые подумала о них. О Захе. О Филе. О тех двоих, что жили в её голове столько лет, сколько она себя помнила. Голоса, которые утешали, когда мать запиралась в спальне. Лица, которые она рисовала в темноте перед сном, чтобы не бояться. Звёзды, которых никогда не существовало. Где они теперь? Там, где закончилась её старая жизнь? Буду ли я теперь их рисовать? Буду ли я снова отыгрывать сюжеты с нейросетью? Алекс закрыла глаза. — Не сходи с ума, — прошептала она. — Ты уже сошла. За дверью послышались шаги. Не тяжелые, не быстрые. Спокойные. Размеренные. Кто-то вошел в прихожую, щелкнул выключателем — под дверью прорезалась тонкая полоска света. Алекс замерла, прижимаясь спиной к столбу чужого письменного стола. В голове щелкнуло: инстинкт. Тот самый, древний, который не спрашивает, как ты здесь оказался и почему твоя одежда пахнет чужой квартирой. Он просто приказывает — прячься. Она бесшумно вскочила. Ноги все еще дрожали, но адреналин склеил суставы заново, заставил работать. Шаги приближались к коридору. Мягкое поскрипывание половиц. В висках стучало так громко, что Алекс показалось — этот стук услышат за дверью. Шкаф. Старый, дубовый, почти под потолок — стоял у противоположной стены. Она метнулась к нему, скользнув босыми ступнями по холодному полу. Ручка с мягким щелчком поддалась. Внутри пахло деревом и нафталином. Пальто. Пустые вешалки. Алекс вжалась в угол, задернув за собой дверцу — не до конца, оставив тонкую щель. И замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она прикусила губу, стараясь дышать через нос — тихо-тихо. Шаги стали громче. Вот они уже в коридоре перед кабинетом. Легкое поскрипывание половиц. Алекс видела сквозь щель часть комнаты — край ковра, ножку стола, угол портьеры. Ручка двери медленно поползла вниз. Скрип. Дверь отворилась и увидев человека..я замерла. Моё сердце забилось так громко, что можно было быть уверенной — Он его тоже слышит. В моих глазах стоял дикий страх. Белые длинные волосы, завязанные в высокий фиолетовый хвост, точно такой же, каким я его представляла. Филл. Этого не могло быть, ну не могло. Я сходила с ума? Да? Это тот самый период мозговой деятельности присмерти? Нет, всё было слишком реальным. Но если это всё ещё игры разума перед моим концом, то это наверное лучшее, что могло бы со мной случиться. «Жизнь не перестает быть прекрасной оттого, что она конечна. Смерть делает каждый миг драгоценным — как золото, которого становится больше неоткуда взять» — Рэй Брэдбери