Часть 1

В апреле никогда не пахло цветами, да и сам по себе этот месяц был самым большим разочарованием даже для тех, кто имел привычку возводить его в степень такой романтизации, что её можно было сыпать в чай вместо привычных всем ложек сахара. В городском воздухе, спёртом и законсервированном холодами ещё не сошедшей до конца зимы, аромат весенних цветов отсутствовал напрочь, вместо них была только прошлогодняя трава, прятавшаяся под покрывалом не дотаявших сугробов, словно в колыбели, но от того она выглядела как самое вымученное существо на свете, которое уже даже совсем не вызывало никаких чувств, даже жалости, и при взгляде на таковую не возникало ничего, кроме как глухую и тянущую боль где-то в районе, где у человека обычно находится диафрагма. Снег сходил самым премерзким образом, совсем не красиво, так, что даже смотреть на это было стыдно, что уж говорить о наслаждении или о какой-либо услады с эстетической точки зрения. Он не таял, превращаясь в звонкие ручьи, как обычно описывают приходящую весну в тех книжках, что обычно стоят на полках с литературой для детей. Он словно бы истлевал, превращая и без того грязный город в сплошное обилие мусора, как если бы кто-то перевернул мусорный бак. Среди прочих находок, проявивших себя спустя месяца залежей снега, было много удивительных вещей, и огромную коллекцию таковых Светлана собрала, даже не прикладывая к этому каких-то особенных усилий, лишь ходя малоизвестными тропинками прохладным утром, торопясь на работу. Она коллекционировала их не специально и далеко не в том смысле слова, к которому обычно привыкли, просто выцепливала эти вещи удивительной судьбы своим мимолётным взглядом. На заборе висела одинокая красная варежка, валявшаяся под тем же самым забором ещё утром, когда Светлана пробегала через эти дворы, пробираясь сквозь каменные джунгли, как обычно опаздывая на работу, но принимая это слишком смиренно и обыденно, что уже казалось странным менять хоть что-то. Та самая варежка, которую Света перешагнула, благо, хоть не пнула туго зашнурованным ботинком, который, вообще-то стоило бы уже давным-давно протереть салфеткой, чтобы убрать с него грязные разводы. Следующим экспонатом в этой выставке, найденный в разворошённой простыне снега, был окурок сигареты, за полгода выцветший до самого настоящего музейного экземпляра. Светлана проходила мимо этого двора, всегда поднимая воротник потрёпанного пальто, покрывшегося мерзкими катышками, от которых она избавлялась нещадно, используя старую бритву. Не столько от холода, задуваемого в этот двор гениальнейшей планировки властей, сквозняками, бесновато метавшимися от старых панельных домов к бездушным новостройкам. Здесь всегда имело место два фактора, почему она стремилась прикрыть своё лицо: во-первых, дело было всё в том же мерзком апреле, зловоние которого она страшилась вдохнуть и наполнить им грудь, стоило вдохнуть глубже, чем планировалось изначально, и вот, в груди уже разливается не безмятежная сладость тюльпанов, а сырость старого подвала, в котором давно прорвало ржавые трубы, но никому нет до того дела до тех пор, пока ситуация не станет совсем уж критичных масштабов. А второй причиной был всё тот же самый апрель, который Светлана ненавидела всей душой, и была готова отсечь часть своей души, заключая сделку с самым страшным дьяволом, либо любым, кто примет её замаранную душонку в качестве платы, только бы этого месяца не существовало никогда. В этом самом дворе, который она избегала особенно остро, но который представлялся каждое утро короткой дорогой до её офиса, жил тот, из-за кого она вообще-то и ненавидела этот месяц весны, из-за которого город стягивал с себя зиму так медленно и неохотно, словно бинт с незаживших ран, которые нанесла их любовь. А действительно ли была здесь та самая любовь, о которой обычно так красиво пишут книги, и о которой снято столько фильмов, и о которой мечтает практически каждый человек? Была ли она? Или мы просто придумали ее, чтобы оправдать тупую, ноющую тяжесть под ребрами в тот момент, когда весенний ветер забивает в нос запах сырости, а взгляд невольно цепляется за темные окна чужого подъезда? Света перенесла ногу через бордюр, перемахивая через вовремя найденное препятствие, мысленно чертыхаясь на эту физическую активность, на этот двор, и на этот чёртов апрель. Подошва ботинка, растрескавшаяся почти по всей площади, коснулась шерщавой поверхности тротуара, обещая Свете сохранность в этом закуточке мерзлоты, где дольше обычного дорожка была скована льдом, который, как будто нарочно не посыпали песком или солью, от которой и разъело её ботинки. Она покачнулась, ища точку опоры, или пытаясь поймать равновесие, но сама упорно смотрела под ноги, страшась растянуться на этом мерзком участочке дороги. А потом она подняла глаза. Это произошло непроизвольно, само по себе, как и бывает обычно во время прогулок. Её не привлекло совершенно ничего, просто увела взгляд, оценивая то, сколько ещё осталось ей идти до дома. А взгляд оказался тем ещё предателем, и словно бы прежде был на подработке у компаса, выполняя роль стрелочки, теперь метнувшись чётко на север, (по крайней мере, там рос мох и было холодно), и отыскал её. Чёрную ладу гранту. И тогда Света поняла, что её взгляд вовсе не стрелка, а самый настоящий магнит, ведь иного объяснения тому, почему она уперлась взглядом в это ржавое ведро с болтами, у неё не было. В городе, что был залит бедным апрельским солнцем, которого, хотя и стало сравнительно больше, чем в прошлые месяцы, однако, слишком недостаточно, теряясь в вате сизых туч, таких машин было больше, чем можно себе представить. В любом городе необъятной России таких лад грант было пруд пруди. В особенности такого мокрого чёрного цвета, они были повсеместно: стояли на парковке супермаркета, газовали на перекрёстках в ожидании переключения зелёного цвета на светофоре, такие машины дремали во дворах, утыкаясь носами и задницами друг другу, или притыкаясь тупыми мордами в двери ржавых гаражей. Все как одна, неотличима одна от другой так же, как если искать гладкий камушек гальки на морском берегу. У всех у них было четыре колеса, была выхлопная труба, всё тот же пластик, тот же металл, и все они исправно выполняли свою функцию – перемещали задницы людей из одной точки в другую, и делали это, не затевая спорить с реальностью, то бишь, без претензий на вечную службу, ведь все они, как одна, начинали гнить уже на следующий год после покупки. Но такая была только одна. Этой не было равных не то, что в России, а в целом во всём мире, да куда там, во всей Вселенной ей не было равных. И первое, что её выдавало, так это царапина на левом заднем крыле, невидимая никому, кроме тех, кто знает, что она там есть, и кто знает, что такие царапины появляются, когда неопытный водитель, сдавая назад, въезжает в забор у родителей дома. Света узнала эту машину мгновенно, хотя с такого расстояния не было видно ни этой царапины, ни трещину под госномером, которая появилась после сбитой по трассе лисицы, когда водитель превысил скоростной лимит, мечтая скорее оказаться дома. Это узнавание произошло задолго до того, как Света приблизилась к автомобилю, просто проходя мимо. Глаза в этом были исключительно лишь инструментом, и своего рода экспертизой, которая подтверждала то, что уже знало нутро. В то время как самое это чувство возникло в области места с поэтическим названием – солнечное сплетение, где теперь поселилась тупая и ноющая боль, как если бы кто-то сорвал пластырь с ещё не до конца зажившей раны. В железном чреве этого аппарата, лишь отдалённо похожего на автомобиль, (по правде говоря, Света всегда знала, что этот автомобиль выходец из рода редкостных вёдер, и убедилась в этом после того, как рассталась с тем, для кого эта машина была центром вселенной), среди крошек от съеденного в час ночи бургера, (самого дешёвого, который только могли позволить себе студенты, которым приходилось выбирать между тем, чтобы поесть самостоятельно или накормить автомобиль, устраивая один заезд за другим, делая всё, лишь бы не появляться дома), и забытого крема для рук, оставленного в подстаканнике, было единственное, что придавало машине такую цену – там была частичка её души. Там остался запах её духов, которые впитались в тканевую обивку потолка и в чехлы сидений, сколько их не стирай, но он исчезнет только если продать машину. Со стороны пассажирского сидения всё ещё был заметный след от снятой наполовину, и неловко приклеенной снова тонировки. Машина стояла неподвижно, её механическое сердце молчало, стёкла были подняты, отражая бледное небо и силуэт одинокого тополя. Внутри было пусто, и в машине, и в её собственной душе, словно бы там не хватало чего-то крайне важного. Прошёл ровно год с тех самых пор, как было принято решение о том, что они уже достаточно испортили друг другу жизнь, и пора заканчивать этот акт саморазрушения, коли вместе жить у них не получается вовсе. Света поняла, что стоит на месте уже с минуту, и непрерывно смотрит на автомобиль, и, решив, что убегать уже поздно, для вида сунула руки в карманы своего старого пальто, отжившего уже не один сезон, пальцы скользнули в глубину шерстяного нутра, минуя смятый чек из супермаркета и шершавый и покоцанный со всех сторон кругляшок монеты с номиналом пять рублей, невесть откуда взявшийся в её кармане, и вытянула оттуда пачку сигарет, единственное, на чём она уж точно никогда не экономила. Не потому, что любила роскошь, а потому, что дешёвый табак оставляет на душе сомнительный привкус тоски и разочарования, прежде всего, за потраченные деньги, а вместе с теми ещё и головную боль, как завершение композиции, своеобразная вишенка на торте. А вот как ни шуршала, как ни похлопывала карманы Света, зажигалки не было нигде. Именно в этот момент, когда расстояние между желанием закурить и невозможностью это сделать стало размером с вселенную, пространство справа надломилось. — Уже даже на спички денег не хватает? — надменно прозвучало по правую руку, и Света обернулась, слишком резко, дёрнувшись от неожиданности, чуть не выронив сигарету, зажатую меж пальцев. — На работе оставила, — выдохнула Света, сжимая сигарету чуть крепче, так, что между указательным и средним пальцем ощущался хрупкий стержень табака, но не растерялась, смело и с вызовом заглядывая в тёмные глаза вторженца. Слова вышли из горла вместе с облачком пара, растворившись в ненавистном апрельском воздухе. Она не оправдывалась, потому что оправдываться перед ним было бы так же глупо, как просить прощения у старого уличного кота за то, что ты не можешь взять его с собой в квартиру. В правой руке он держал пустую пятилитровую бутыль из-под воды, и это было не столь комично, сколько даже гармонично, она казалась частью его самого. Левой рукой он похлопал себя по карманам куртки, сначала по левому нагрудному, где было пусто, нащупывая лишь складки старого полиэстера. Потом по правому, бедренному. Там что-то звякнуло глухо и обещающе. — Понятно, — бесцветно отозвался Евгений, слово без цвета, без вкуса, как будто он просто констатировал очевидный факт, или дал никому ненужный комментарий своего действия. Вслух, но не обращаясь к кому-то конкретно. И в этом его понимании умещалось всё: и понимание того, что возможно умудриться забыть зажигалку на подоконнике в курилке, что на улице может быть холодно, чтобы стоять в одних домашних шортах и вести пустословные беседы с бывшей возлюбленной, — я надеюсь, что ты не подкинула мне что-то под машину, или не пришла, чтобы шины порезать, я только переобулся. Огонёк вспыхнул с тихим шипением, выхватив из вечернего полумрака её подбородок, скулу, и прядь каштановых волос, упавшую на лоб. Пламя лизнуло кончик её сигареты, и табак отозвался сухим треском. Она затянулась. — Спасибо, — бросила она также сухо и бесцветно, впрочем, как ещё можно разговаривать с человеком, который имеет точь-в-точь твой характер, который думает твоими мыслями, который настолько похож на тебя, что делает твою жизнь этим просто невыносимой, к тому же, с момента их расставания, прошёл уже ровно год, — а ты что, всё ещё пользуешься моими подарками? Она ухмыльнулась, блаженно выдыхая дым, отдалённо напоминавший запах горелого сахара, от которого Евгений поморщился, это была рефлекторная гримаса, въевшаяся в лицевые мышцы за те долгие вечера, когда они еще сидели вдвоём на подоконнике в съёмной квартире, где уже давно кто-то пишет свою историю. Всё ещё, даже спустя столько времени, не понимая, почему она просто не может начать курить нормальные сигареты, ведь поводов для этого у неё было больше, чем просто предостаточно. Заметив зажигалку в его руке, она ощутила особенную теплоту где-то в душе. Он не выбросил зажигалку, а эта маленькая, почти ничего не стоящая вещь, купленная ею в круглосуточном ларьке на Новый год, все еще жила в его кармане. Значит, ненависти не было, вместо неё была усталость, было непонимание, было, возможно, молчаливое бессилие перед тем, как все сложилось, но ненависти места не было. Вещи, оставшиеся подарком от того, кого со временем стал ненавидеть, исчезают бесследно: их топят в реках, закапывают в парках или, в лучшем случае, с равнодушным стуком отправляют на дно мусорного ведра. Его пальцы продолжали сжимать пластик, а большой палец тёрся об колёсико. — Не выбрасывать же, ты ведь тоже не избавилась от моего подарка, — Евгений перекатился с пятки на носок, разминая затёкшие ноги. Он не спрашивал, да и даже если бы с его языка слетел бы хоть один вопрос, то Света бы упрямо его проигнорировала, не сочтя нужным ответить даже уклончиво. Но ему и не нужно было, так же, как и не было нужды в том, чтобы даже смотреть в её сторону, чтобы подтвердить все свои догадки. Он краем глаза уловил мерцание металла в тени её волос, в те редкие моменты, когда малиновый кончик скуриваемой сигареты очерчивал некоторые её черты, утерянные в темноте. Это были те самые серьги, которые он сам же и подарил всего год назад. Хотя, слово «всего» здесь совершенно было неуместным и не подходило каким-либо образом. Для сердца взрослого человека, что так усиленно денно и ночно гоняет кровь по мощному телу, продлевая жизнь, год – это всего-навсего количество ударов пульса. Он подарил эти серьги на годовщину их отношений. А на следующий день они приняли решение расстаться. Приняла решение Света, а ему не оставалось ничего, кроме как согласиться с этим, потому что она была в точности похожа на него самого, и он знал, что держать её будет напрочь лишено какого-либо здравого смысла, и поэтому так легко отпустил её, пожертвовав отношениями, которые были для него не первыми в плане опыта, но первыми, в плане таких всеобъемлющих и светлых чувств. Не сдала в ломбард, не передарила, и в конечном счёте, даже не выбросила их, а продолжала носить. Хотя, скорее всего, они просто стали частью её тела, продолжением такового. Либо же это было напоминание о том, что некоторые подарки просто жаль выбросить, даже если они ежедневно терзают душу, а сердце и вовсе заставляют изнывать от такого дикого наплыва эмоций, что-то пропускает череду ударов. — В этом ты прав, выбрасывать жалко, — качнула та макушкой в знак согласия, а после поёжилась от зябкого ветра, пробравшегося во двор, заскочив меж домами, плотно приткнутыми друг к другу, — ненавижу апрель. — А я в апреле полюбил тебя, — Евгений стойко перенес порыв ветра, толкнувший его в грудь, и голос его был ровным, без надрыва, а после, поджав губы, с надеждой спросил, — может, хватит уже ненавидеть прекрасный месяц весны, и… Пойдём домой, я уже замёрз напрочь. — Ладно, — сказала она тихо и взяла его под руку. Рукав его куртки был холодным и шершавым. — Только при одном условии. — Каком же? — Если дома есть овсяное молоко, и ты перестанешь называть этот проклятый месяц прекрасным. По крайней мере, пока не зацветёт сирень.