Часть 1

Мейо ловит её в объятия так привычно и по-обычному, что Мерцелла тает мгновенно, расслабляется в его руках, повисает. Он снова здесь, снова готов — подставить плечо, спину, грудь, чтоб забрать хоть часть навалившихся трудностей. Это ощущение развращает. Ещё секунда, Мерцелла закроет глаза, представит себя на Гексосе — дома, в дверях собственной комнаты, встречающей своего нерадивого жениха у порога. Он — высокомерный прим-доминус, раздражённый решением своего властного отца; она — трудолюбивая прим-домина, только вернувшаяся с экскурсии на соседнюю планету сектора. И всё у них просто: Мейо гладит по голове, обещает безбедную жизнь, ты только подожди. Раньше её это раздражало. Казалось, он её недооценивает, откладывает в дальний ящик с пыльной затёртой надписью: "Женское место — в огромном гардеробе с расшитыми белым золотом платьями". А сейчас? А сейчас Мерцелла пальцами цепляется за его локти, сжимает с силой, убеждаясь — Мейо действительно здесь, живой, не голограмма. И теперь она знает, почему он себя так ведёт. Мейо так боится, ужасно боится Мерцеллу потерять. — Это было долго. Мучительно долго. И ни с чем другим она не была так согласна. Мерцелла ловит его неловкий смех губами, облегчённо стонет, прижимаясь телом к телу, и тянется ощупать лицо. Тёплая влага размазывается по щекам. Слёзы? Нет, другое. Она ведёт пальцами по скуле, вдоль липких ран, и в странном ступоре смотрит на собственные руки. Кровь, кровь, много крови, свежей, горячей. На языке оседает терпкий запах смерти. За что Автарх так с ним обошёлся? Никого более верного своему сектору Мерцелла и знать не знает. Мейо — хороший лидер, и, может, именно поэтому он так не подходит Империи... Она моргает, и милый Мейо улыбается ей так нежно. Застывшие капли в уголках глаз, блестящий преданный взгляд. — Давай больше никогда этого не повторять. Мерцелла отвечает совершенно искренне: — Хорошо. Свет танцует по белоснежным стенам Энцелада. Мейо тянет её к дивану, падает в мягкие подушки, и она наваливается сверху, укрывая его лицо волосами. Здесь, за ширмой из густых локонов, Мерцелла снова его целует, ложится грудью ему на грудь, и они разговаривают. Обсуждают всё накопившееся — об Урсуле, об отце семейства Ланмеев, об Автархе. Мейо кладёт ладонь Мерцелле на щёку, заводит прядь за ухо, и снова, с восхищением и неверием, глухо шепчет: — Любовь моя. Мерцелла накрывает его губы указательным пальцем, шипит. — Нет. Не таким голосом. Она словно капризничает, но на деле — дрожит всем телом, кусает губы, судорожно продумывая, что вообще можно сделать. Что-то сделать можно всегда. Не бывает безвыходных ситуаций, особенно когда дело касается Мейо. Он всегда знает, что предложить, но сейчас просто смотрит на неё виновато. И рвано дышит. С каждым его вздохом счётчик оставшихся всё меньше. — Помощь скоро будет. Кого она убеждает? Себя? Её чёрный наряд — церерский — насквозь уже пропитан кровью последнего лебедя Ланмеев. Она буквально может почувствовать, как из тела уходит жизнь — голова на её коленях будто становится легче, не обременённая больше тяготами существования. Слеза падает Мейо в приоткрытый рот. Он снова пытается говорить. — Так... по шкале от одного до десяти? Мерцелла смотрит на него осуждающе-смешливо. Они уже в кровати, уставшие, но ужасно довольные. Приятная слабость растекается по телу. Напоминает лучшие их годы — когда оба ещё не были замечены в антиправительственной деятельности. — С учётом обстоятельств — твёрдая семёрка. С потенциалом. Она с радостью смотрит, как расслабившееся было лицо вновь принимает воинственное выражение. С этими ужасными кругами под глазами оно смотрится комично. Как если бы бамбуковый медведь с Саттари пытался быть угрожающим. — Ладно... Мейо закатывает глаза. — В свою защиту... — ...я не спал четыре дня. Может, пять. Пора бы уже и наверстать. Для него это будто шутка. Конечно, шутка — он такой жертвенный, всегда готовый умереть. За Мерцеллу. Так что есть смерть, если не шутка, когда ты её не боишься? Нормальный Мейо бы боялся. Тот, старый, высокомерный наследник Ланмеев, он бы боялся, с ужасом цеплялся бы за жизнь, за возможность привнести себя в мир. Но этот Мейо прирученный, меченый, и в его сломанной голове приоритеты давно сместились. — Я люблю тебя. Мейо. Не засыпай. Нащупав край одеяла, он укрывает их обоих, и прижимает её к груди так тесно, будто его сердце бьётся за двоих. — Когда я проснусь, — я надеюсь увидеть тебя, — рядом со мной. — Только попробуй там не оказаться. И Мейо закрывает глаза. И мерный стук его сердца затихает. Теперь Мерцелла слышит только себя. Теперь ей придётся закончить начатое — за двоих.