Глава

Ночь показалась мне тяжелым одеялом, от которого невозможно отмахнуться или скинуть в сторону. Я лежала на спине, уставившись в потолок. Он был белым ровно три года назад, когда я только заехала. Сейчас на нем красовалось светло-серое пятно от протекшей крыши, которую сосед сверху обещал починить «на следующей неделе», но это было полгода. Телефон валялся под подушкой, которую я успела скомкать в бессмысленной попытке устроиться поудобнее. Все бесполезно, когда бессонница решает задержаться, никакие позы не помогают. Ты просто существуешь: где-то между усталостью и невозможностью провалиться в темноту. Часы на тумбочке показывали 2:47. Я вздохнула, перевернулась на бок и все-таки нащупала телефон. Экран ослепил, из-за чего я резко зажмурилась. Когда глаза привыкли, я механически пролистала ленту - ничего нового. Те же лица, те же новости, та же бесконечная реклама того, без чего я прекрасно жила последние двадцать два года. В какой-то момент палец сам нажал на иконку с радужной каплей. Это приложение, в которое я заходила раз в полгода, когда обычное видео переставало отвлекать меня от мыслей. "Стримы. Популярное. Живое." Я ткнула в первую попавшуюся рекомендацию, просто чтобы экран не погас, просто чтобы в комнате появился чужой голос, который разорвет эту вязкую тишину. Но голоса не было. Почему? Зато была музыка: спокойная, текучая, с легкими переливами, под которые хотелось закрыть глаза и провалиться куда-то глубоко-глубоко, где нет никаких мыслей. И был экран, разделенный на две части: в левой - палитра и настройки кистей, в правой - серый холст с едва заметными набросками. Рука, рисующая на графическом планшете, двигалась медленно, почти лениво. Это мужская рука. Я заметила это по пальцам и тому, как уверенно стилус ложился в ладонь, будто был продолжением руки. Кисть на экране оставляла за собой серые штрихи, которые постепенно складывались в подбородок, в линию челюсти, в изгиб шеи и плечи. После появились ключицы и легкий наклон головы. Камера не захватывала лицо художника, только его руки и планшет. Справа виднелся чат, где светились три ника: два молчаливых наблюдателя и один, который иногда писал "красиво" или "спс за стрим". Я не знала, почему не листала дальше. Из-за музыки? Из-за этих рук, которые создавали что-то на моих глазах, превращая пустоту в красивую форму? Или потому, что в углу экрана уже начинала проступать девушка? Странно, но в том, как художник наметил линию бровей и губ, было что-то тревожно и знакомое. Я придвинулась ближе к экрану, почти впечатываясь в него, будто это могло помочь мне разглядеть детали. Девушка с рисунка еще не имела лица только овал, только тени под скулами, только чуть приоткрытые губы, которые еще не знали, улыбаться им или молчать. Но глаза... глаза уже были на рисунке. Огромные, неидеальные, чуть неровные, с нависшими веками. Те, которые смотрят в пустоту, потому что смотреть на реальность слишком больно. "Она похожа на меня, когда я не могу уснуть" Я не думала об этой фразу. Она родилась где-то в глубине души и, не спросив разрешения, выскочила на экран раньше, чем я успела себя остановить. Пальцы замерли над клавиатурой, глаза расширились в удивлении. Зачем ты это написала? Какой идиот пишет незнакомым людям в три часа ночи, что его рисунок что-то напоминает? Но думать было уже поздно. Сообщение ушло в ЕГО чат. Я закусила губу и уставилась на экран, ожидая, что меня проигнорируют или посмеются. Или, что еще хуже, вежливо поблагодарят за комментарий, а потом сделают вид, что не заметили. На секунду художник перестал рисовать: рука со стилусом замерла в воздухе. Я видела, как пальцы чуть сжались и как он на пару секунд перестал дышать. В тишине между музыкальными фразами стало слишком тихо. А потом он начал печатать. Что он делает? Зачем? Я следила за тем, как в чате появляются буквы, он будто каждое слово взвешивал перед отправкой. "Значит, я рисую тебя" Сердце пропустило удар, потом второй, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Черт, что? Я перечитала сообщение раз пять. Десять. Пятнадцать. Всматривалась в каждую букву, проверяя, не померещилось ли мне это в бреду. Не "спасибо", не "забавно", не "может быть", а утверждение. Будто он знал это с самого начала, будто рука просто ждала, пока кто-то подтвердит очевидное. Но на стриме он не добавил больше ничего. Он просто снова взялся за стилус и продолжил рисовать, но теперь штрихи стали чуть увереннее, чуть быстрее. Будто он торопился за мыслью, которая наконец обрела свое имя. Я смотрела, как на экране проступали новые детали девушки: легкая складка между бровями, которую я ненавидела в себе; родинка над губой, которую я всегда замазывала тональным; волосы - такие небрежные, чуть растрепанные, падающие на плечи тяжелой волной, натуральные - без укладки и лака. Как он...? Откуда...? Я ничего не понимаю. Чат наполнил его ответ на мой невысказанный вопрос. Он просто написал: "У бессонницы одно лицо. Я его уже рисовал сотни раз, но сегодня оно тебя узнало" Я не знала, что ответить и нужно ли вообще ему отвечать. Вместо этого я просто осталась наблюдать дальше. Я смотрела, как на холсте рождается мой портрет и чувствовала странное, давно забытое тепло где-то в груди. Будто кто-то зажег спичку в маленькой темной комнате. Стрим закончился через сорок минут, когда художник поставил последний штрих: блик в зрачке, который заставил глаза девушки ожить. И несколько секунд просто смотрел на результат. Я видела, как его рука расслабленно легла на стол, как выпустила стилус и погладила край планшета, будто прощаясь. Потом в чате появилось еще одно сообщение: "Меня зовут Тэ Хён. Я из Пусана. В Москве живу уже два года. Если тебе тоже не спится, то приходи завтра в это же время. Я буду рисовать. И, может быть, снова нарисую тебя" После него стрим погас. Я сидела в темноте, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как подушечки пальцев покалывает от странного, почти детского волнения. Паническая атака что ли? За окном все так же спал весь город. Где-то внизу проехала машина, фары которой на секунду осветили потолок с пятном от протекшей крыши, потом снова стало темно. Я так и не уснула в ту ночь, но мне впервые бессонница не казалась наказанием. ***На следующий вечер я зашла в приложение за пятнадцать минут до начала стрима. Я сидела на кровати, поджав под себя ноги, и тупо смотрела на черный экран, где скоро должно было появиться уведомление о начале трансляции. Мои волосы были еще мокрыми после душа, ведь я мыла их два раза, хотя раньше хватало и одного. Я даже надела не ту вечно растянутую футболку, в которой ходила дома, а мягкий свитер цвета розы, который купила на прошлой неделе и еще ни разу не надевала. Что ты ведешь себя так, будто собираешься на свидание? Он ведь тебя даже не видит. Я зарылась пальцами в волосы и хотела уже пойти переодеться обратно, когда экран моргнул. Тэ Хён начал свою трансляцию. Я нажала кнопку "войти" раньше, чем успела передумать. Там играла та же музыка: тихая, текучая, с фортепиано и едва слышной скрипкой. Были те же руки на планшете, но сегодня чат был другим - не пустым, как в прошлый раз, и мне это не нравилось. В нем висели три каких-то сообщения от зрителей, которые зашли раньше меня, поэтому мой ник "treopol" светился в списке участников четвертым. "Привет" - написала я, чувствуя себя максимально нелепо. Его рука резко дернулась, будто от неожиданности, но он быстро начал себя контролировать. Он набрал ответное сообщение: — Привет. Ты пришла. — Ты сказал приходить. — Я боялся, что не придешь. — Я боялась, что ты не будешь рисовать. Пауза. Его рука замерла над планшетом на несколько секунд. — Я сегодня рисую только тебя, если ты не против. Я прикусила губу так сильно, что почувствовала привкус своей крови. — Я не против. Он начал рисовать. Сначала - просто линии: быстрые, почти нервные, будто он торопился зафиксировать образ, пока тот не исчез из памяти. Потом - мягкие тени, растушевка и игра света. Я смотрела, как из пустоты листа появляется МОЕ лицо, и не могла отвести взгляд. Он рисовал меня с фотографии, с той самой, которую я сделала полгода назад на крыше своего дома, когда закат подсветил волосы рыжим, а ветер заставил щуриться. Я вообще никому ее не показывала, она лежала в телефоне в папке, забытая и никому не нужная. "Откуда ты...?" - написала я, и пальцы дрожали так сильно, что пришлось стирать и печатать заново. Как же необычно.. — Ты сама дала мне посмотреть. Твои фото открыты и там много. Но эта - моя самая любимая. Я совсем забыла, что в профиле есть закрытые альбомы. Точнее, не закрытые, а просто никому не нужные. Я думала, их никто не смотрит. Оказывается, кто-то да их смотрел. Он рисовал меня на закате около получаса. Когда он закончил, я смотрела на портрет и не узнавала себя, но не потому, что было непохоже, а потому, что он увидел во мне что-то, чего я сама в себе не замечала. Это было что-то живое, что еще не умерло под тяжестью московских серых дней. Под портретом он написал одну фразу: мелко, в правом нижнем углу, будто ставил подпись "Московская бессонница в моём сердце" ***Так началось то, о чем я никому не рассказывала. Каждый вечер я заходила на его стрим, каждый вечер он рисовал меня, но по новой фотографии, которую я не решалась выложить публично, хотя почему-то доверяла ему. Я отправляла снимки, которые никогда никому не показывала: я в дождь, без зонта, с мокрыми волосами и злой улыбкой; я за утренним кофе, сонная, без макияжа, с синяками под глазами; я в парке, когда ветер поднимает листья и юбку, а я смеюсь, запрокинув голову. Он рисовал каждую. И каждый раз подписывал одинаково. Мы почти не говорили. Только иногда проскальзывали короткие фразы в чате. А иногда я слышала его тихое "спасибо" в конце стрима, от которого у меня перехватывало дыхание и сердце начинало биться где-то в горле. Я знала, что он из Пусана, что переехал в Москву два года назад, потому что здесь учился на дизайне, о котором он и мечтал. Знала, что его семья осталась в Корее, и он скучал по ним так сильно, что иногда рисовал их по памяти, но тогда музыка на стримах становилась особенно грустной. Он знал, что я не сплю по ночам, что меня зовут Катя, что живу я одна в квартире с протекающей крышей. Знал, что работаю в издательстве корректором и правлю чужие ошибки, потому что свои исправлять слишком поздно и страшно. Мы были друг для друга голосами в темноте и тенями, которые согревали в любые дни. Прошло три недели. В три часа ночи, после очередного портрета, он написал: "Могу я тебя кое-куда пригласить? Не в сети, а в реальности" Мое сердце остановилось, легкие отказались работать, а глаза перечитывали строчки раз за разом. — Куда? - спросила я, хотя пальцы отказывались печатать. — У меня будет выставка в маленькой галерее на Китай-городе. Я хочу, чтобы ты ее увидела. Там есть один портрет... он про тебя. На самом деле, весь зал про тебя. Ты была моим вдохновением все эти ночи. Я смотрела на экран и больше не могла дышать. — Я не... Тэ Хён, я не знаю... — Ты не обязана, но если придешь, то я буду стоять у входа и ждать. А если нет, я все пойму. Просто знай: ты уже сделала для меня больше, чем кто-либо. Ты подарила мне сны и это самое прекрасное, даже если ты останешься только в моем планшете, Екатерина» Я закрыла телефон, уткнулась лицом в подушку и закричала. Мое сердце билось так громко, что, наверное, было слышно даже соседям, как и мой крик. ***Выставка была в субботу, а я перемерила весь гардероб. Минимум три раза. Платьев в моем шкафу было немного, ведь не из тех девушек, которые покупают красивое на всякий случай. У меня были рабочие брюки, свитера, пара уютных платьев для дома, и одно, которое висело на плечиках и ждало своего часа уже два года. Оно было темно-вишневым, с длинными рукавами и открытой спиной, но ровно настолько, чтобы чувствовать себя красивой, а не выставленной напоказ. Я купила его на распродаже, когда случайно зашла не в тот магазин и влюбилась в ткань, в цвет, в то, как оно струилось по моей фигуре. Два года оно висело в шкафу, а сегодня был его час. Я надела платье, распустила волосы — они упали на плечи мелкой волной, и я почему-то вспомнила, как Тэ Хён рисовал их на первом стриме. Я так же сделала легкий макияж, просто чтобы скрыть синяки под глазами, которые не проходили уже который месяц. Я ведь не высыпалась... В зеркале отражалась незнакомка: красивая, уверенная в себе. Та, которая не боится выходить из дома навстречу художнику, который рисует ее бессонницу. — Ты справишься, - сказала я отражению. Оно смотрело на меня с сомнением. ***Галерея оказалась маленькой: уютное пространство в старом здании, где пахло деревом и масляными красками. Я нашла ее по навигатору, но у входа почему-то остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, а руки била мелкая дрожь. Как же страшно... Что я здесь делаю? Зачем я пришла? Он ждет кого-то красивого, уверенного, настоящего, а не ту, кто не спит по ночам и боится собственного отражения в зеркале. Я стояла у двери, вцепившись в край платья и смотрела на деревянную ручку двери. Войду. Нет, не войду. Войду. Нет. Полчаса я простояла так, переминаясь с ноги на ногу, привлекая внимание редких прохожих. Кто-то спросил, не нужна ли мне помощь, на что я покачала головой и сделала вид, что просто жду кого-то. Когда дверь открылась с той стороны, я чуть не развернулась и не побежала прочь. Я просто не успела этого сделать. Он вышел на крыльцо: высокий, в черной рубашке с закатанными рукавами, с темными волосами, уложенными небрежно, будто он провел по ним рукой за секунду до выхода. А в руках: чашка кофе, которую он тут же поставил на перила, потому что увидел меня. Увидел меня и замер. Я видела, как расширились его глаза. Как на секунду исчезло все, и музыка из открытой двери, и голоса внутри, и шум улицы. Остались только мы и этот странный, звенящий момент, который невозможно будет повторить. Он смотрел на меня так, будто я была картиной. Будто он пытался запомнить каждую деталь, каждую тень, каждый мой изгиб, чтобы потом перенести на холст. — Ты пришла, - сказал он тихо. Голос его был низким, с легкой хрипотцой, может быть, от волнения, а может быть, от того, что он много говорил сегодня. — Я... да. Я пришла. Мой голос дрожал. И я ненавидела себя за эту дрожь. Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Остановился в полуметре: достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его тени под глазами (такие же, как у меня). — Ого, - медленно выдохнул он, и его губы дрогнули в улыбке, сначала неуверенной, потом все шире, теплее, ярче, — Ты еще красивее, чем на моих рисунках. Я замерла. — Это проблема, - закончил он. Кровь прилила к щекам так быстро, что я, кажется, покраснела до кончиков ушей. Я опустила глаза, уставилась в брусчатку и готова была провалиться сквозь нее, сквозь асфальт, сквозь всю Москву до самого центра Земли. — Я не... ты просто... - лепетала я, не в силах собрать слова в целые предложения. А он рассмеялся, так тихо, мягко, будто смеялись не надо мной, а вместе со мной. И его смех был таким же теплым, как его прекрасные рисунки. — Прости, - сказал он, делая еще шаг и осторожно касаясь моего локтя, его пальцы были прохладными, наверное, он тоже волновался, — Прости, я не хотел смущать. Просто... я правда не ожидал. Ты как свет и после темной комнаты глазам больно. Я подняла взгляд. Он смотрел на меня так серьезно. В его темных глазах не было насмешки, только что-то огромное, почти испуганное, будто он сам не ожидал от себя этих слов. — Пойдем? - спросил он, чуть сжимая мой локоть, — Я хочу тебе кое-что показать. Я кивнула, но по тому, что говорить все еще не могла. ***Внутри галерея оказалась больше, чем казалась снаружи. Длинный коридор, залитый мягким светом, вел в просторный зал, где на белых стенах висели рисунки: десятки, сотни, все в рамках, под стеклом, с табличками на маленьких подставках. Я узнала их. Все они были моими. Я на закате на крыше. Я с мокрыми волосами в дождь. Я за утренним кофе, сонная и злая. Я в парке, смеющаяся, с юбкой, которую ветер поднимает выше колен. Я в темной комнате, где единственный источник света — это экран телефона. И под каждым — знакомая подпись: "Московская бессонница в моём сердце" Я шла по залу и не могла остановиться. Пальцы сами тянулись к рамам, но я не касалась, потому что боялась, что рисунки исчезнут, как исчезают сны после пробуждения. — Это все... ты сделал? - спросила я, хотя ответ знала. — Все, - сказал он из-за спины, — Каждую ночь. Каждый раз, когда не мог уснуть. Я думал о тебе и рисовал. Это стало... ну, вроде молитвы. Или терапии. Я не знаю, как правильно сказать. Я обернулась. Он стоял в проходе, заложив руки в карманы брюк, и смотрел на меня с выражением, которое я не умела читать. В нем было что-то и от гордости, и от страха, и от той огромной, почти болезненной нежности, которую обычно прячут глубоко внутри. — Там, - он кивнул в сторону дальней стены, — Главное иди. Я пока не могу. Я буду здесь. Я не поняла, почему он не может идти со мной, но послушалась. Дальняя стена оказалась почти пустой , на ней висела только одна картина, огромная, во всю высоту, подсвеченная сверху мягким светом. Я подошла ближе и замерла. На картине была девушка у окна. За окном угадывались башни Москва-Сити: их стеклянные грани отражали закатное солнце, превращая город в огромный драгоценный камень, вставленный в серую оправу ноябрьского неба, но главным здесь был не город. Девушка стояла к окну спиной, но я видела ее лицо в отражении стекла. Грустное, усталое, с огромными глазами, которые смотрели куда-то вдаль, сквозь башни, сквозь город, сквозь время. У нее были мои глаза. Я узнала их. Те самые, которые я видела в зеркале каждую бессонную ночь. Те, которые рисовал Тэ Хён в своем первом стриме, еще до того, как мы познакомились. Под картиной, на маленькой золотой табличке, было выведено: "Та, ради которой я не сплю" Я стояла, смотрела и не замечала, как по щекам текут слезы — Ты плачешь? - голос Тэ Хёна раздался совсем рядом. Он все-таки подошел, ведь я чувствовала его тепло у себя за спиной, хот он не касался меня. — Это... я? - спросила я глупо, хотя снова знала ответ. — Ты, - сказал он просто, — Самая лучшая версия тебя. Та, которую вижу я, когда ты не видишь себя. Я развернулась к нему. Он стоял так близко, что я могла разглядеть, как подрагивают его ресницы. В его глазах отражались огни галереи, которые придавали им жизни и блеска. — Зачем ты... - начала я и замолчала, потому что не знала, как закончить. — Затем, что ты единственная, кто заставил меня чувствовать, что я не один в этой огромной холодной Москве, - ответил он на мой незаданный вопрос, — Затем, что твоя бессонница стала моей и я не хочу больше спать, если ты не будешь рядом. Воздух между нами стал тяжелым, но совсем не от давления, а от того, что он был наполнен чем-то невысказанным, что висело уже несколько недель, с того самого первого стрима. — Тэ Хён, — выдохнула я. — Да, Екатерина? — Просто Катя. Я... я не умею... Я не знаю, что сейчас должно происходить. В книгах пишут одно, в фильмах показывают другое, а в жизни... в жизни я просто стою и не могу дышать. Он улыбнулся, той самой мягкой, чуть грустной улыбкой, которая делала его похожим на свои рисунки. — А давай не будем делать то, что должно быть? - предложил он, — Давай просто... выйдем. Погуляем. Город пустой, холодно, но у меня есть термос с кофе, а у тебя есть красивое платье и смелость прийти сюда, хотя ты очень боялась. — Откуда ты знаешь, что я боялась? — Ты полчаса стояла у входа. Я видел в камеру. Я вспыхнула снова. Какого черта? — Ты следил за мной?! — Я ждал тебя, - поправил он спокойно, — Есть разница. ***Мы вышли на Никольскую. Весь город спал: по-настоящему, глубоко, как спят только в те часы, когда даже самые стойкие тусовщики разошлись по домам. Фонари горели ровным желтым светом, брусчатка блестела после недавнего дождя, и воздух был чистым, прозрачным, как стекло. Мы шли медленно. Тэ Хён иногда касался моего локтя, направляя в сторону от луж. — Я боялся приглашать тебя, - сказал он, когда мы остановились у витрины темного магазина. В отражении я видела нас обоих. Его - высокого парня в черном и себя - девушку в вишневом платье, которые выглядели так, будто сошли с его рисунков. — Боялся? Почему? — Потому что в интернете всё проще, - он повернулся ко мне, и его лицо оказалось совсем близко. — Там можно быть кем угодно. Сильным, уверенным, интересным. А в реальности... в реальности я просто парень из Пусана, который не высыпается, скучает по дому и рисует девушку, которую видел только на своем экране. — Ты не просто, - сказала я тихо, — Ты художник, который заставил меня чувствовать себя красивой, даже когда я не мыла голову три дня и ходила в растянутой футболке. Он рассмеялся, так громко и искренне, запрокинув голову. — Ты и тогда была красивой, просто не знала этого. Я опустила глаза, рассматривая что-то под ногами. — Знаешь, - сказала я после небольшой паузы, — В интернете не слышно, как колотится сердце. Он замолчал. Я подняла взгляд, но Тэ Хён смотрел только на меня и так пристально, серьезно, будто решал что-то очень важное. Потом медленно, давая мне время отстраниться, взял мою ладонь. Его пальцы были теплыми. И я ощутила это сразу, это тепло, которое потекло по руке вверх, к локтю, к плечу, к сердцу. Он прижал мою ладонь к своей груди. Его сердце билось: быстро, сильно, неровно, именно так, как бывает только когда боишься и надеешься одновременно. — Слышишь? - спросил он. Я кивнула, потому что говорить не могла. — Оно так бьется каждый раз, когда я думаю о тебе. Каждый вечер перед стримом. Каждый раз, когда рисую твои глаза. И сейчас, именно сейчас, когда ты здесь, настоящая, и пахнешь чем-то сладким, и смотришь на меня так, будто я не просто парень с планшетом. — Ты не просто, - прошептала я снова. — И ты не просто девушка из чата, ' ответил он, — Ты - та, ради которой я не сплю и не хочу больше спать один. Он не поцеловал меня тогда, не спросил, можно ли. Просто стоял, держал мою руку у своей груди, и смотрел так, будто я была самой дорогой картиной в его коллекции. Я же стояла и думала о том, как странно устроена жизнь. О том, что случайный ночной стрим, на который я нажала от бессонницы и отчаяния, привел меня сюда, на пустую Никольскую, с парнем из Пусана, который рисовал мою душу раньше, чем увидел мое лицо. — Тэ Хён, - сказала я. — Да, Кать? — Ты обещал рисовать меня только по ночам? — Обещал. — А можно... теперь ты будешь рисовать меня при свете? Я буду сидеть рядом, с книжкой. И делать вид, что читаю. Он улыбнулся, так широко, ярко, так, что в его глазах зажглись маленькие солнца. — А на самом деле? — А на самом деле я буду смотреть на твои руки, - призналась я шепотом. — Они очень красивые, когда ты рисуешь. Он сжал мою ладонь крепче. — Договорились. Тишина, оказывается, может быть громче любых слов.