Глава 7. С чего всё началось

Спустя четыре года. Пригород Зверополиса, небольшой домик с садом. Ранняя весна, вечер.

В доме пахло краской. Это была мягкая, экологичная краска цвета «тёплое молоко» — именно её Джуди выбрала после трёх недель мучительных раздумий, пересмотра сотни каталогов и бесконечных споров с Ником, который утверждал, что «бежевый — это просто скучный белый, который сдался». Но когда стены детской были покрашены, и солнечный свет лёг на них золотистыми бликами, даже он признал, что вышло уютно. Теперь они сидели прямо на полу посреди почти готовой комнаты, окружённые нераспакованными коробками. В одной лежала сборная кроватка, которую Ник клятвенно обещал собрать «в ближайшие выходные» (и обещал уже третьи выходные подряд). В другой — крошечные пледики, распашонки и мягкие игрушки, подаренные родственниками Джуди. Братьев и сестёр у неё было двести семьдесят пять, и каждый счёл своим долгом прислать хотя бы по одной вещице. В результате детская напоминала склад гуманитарной помощи. Джуди сидела, прислонившись спиной к стене, и рассеянно поглаживала заметно округлившийся живот. Срок был уже приличный — пять с половиной месяцев. Она носила просторное домашнее платье светло-сиреневого цвета, которое Ник называл «кроличьей палаткой», а её уши — всегда стоявшие торчком — теперь частенько отдыхали, расслабленно свешиваясь вниз. Ник лежал рядом, подперев голову лапой, и смотрел на неё тем особенным взглядом, который появился у него где-то между третьим месяцем беременности Джуди и покраской стен. Взглядом, в котором смешивались обожание, лёгкая паника и безграничное, щемящее счастье. — О чём думаешь? — спросила Джуди, перебирая его уши — успокаивающий жест, вошедший в привычку. — О поцелуе, — ответил он. — О каком? — О первом. Нашем первом. Джуди улыбнулась, и её лапка замерла. — В участке? Когда ты признался? — Ага, — Ник перевернулся на спину и уставился в потолок, где они так и не повесили лампу. — Я тогда чуть не умер, знаешь. У меня сердце колотилось так, что я думал — рёбра треснут. — Ты не показывал. — Я лис, Кэрротс. Мы скрываем свои страдания за очаровательной улыбкой. Но внутри я был в ужасе. Джуди тихо рассмеялась, и её смех — всё такой же звонкий, как колокольчик, — эхом разнёсся по пустой детской. — Расскажи, — попросила она. — Как ты это помнишь. — Ты серьёзно? Мы же оба там были. — Расскажи. Мне интересно. Ник вздохнул, но в его глазах заплясали тёплые искорки. Он пододвинулся ближе и положил голову ей на колени, осторожно, чтобы не потревожить живот. — Ну хорошо, — начал он. — Значит, слушай. Четыре года назад, полицейский участок №1. Я стоял на колене. На одном колене, представляешь? Прямо посреди участка, на этом дурацком линолеуме, который вечно скрипит. Лютики стояли на твоём столе. От них пахло мёдом и летом — совершенно не полицейский запах. Я признался тебе. Сказал, что люблю. И замолчал, потому что всё, что я запланировал — красивые слова, умные фразы, — всё вылетело из головы. Осталась только ты. Твои глаза. Твои уши, стоящие торчком. И тишина. Я помню, как ты смотрела на меня. Долго. Очень долго. Мне показалось, прошла вечность. Я уже начал прикидывать, сколько вещей мне нужно собрать со стола, когда меня уволят за нарушение субординации, и куда податься — может, обратно в ларёк с леденцами? А потом ты шагнула ко мне. Ты не сказала «да». Ты не сказала «я тоже тебя люблю» — эти слова прозвучали позже. Сначала ты просто сократила расстояние. Твои лапки коснулись моих щёк — маленькие, серые, с розовыми подушечками. Ты притянула меня к себе. И поцеловала. Я чуть не задохнулся. Честное слово, Джуди, я забыл, как дышать. Твои губы были мягкими, как... как лепестки лютика. Такие же нежные. И пахли чем-то сладким — мятным чаем, кажется. Ты целовала меня, а я думал: «Вот оно. Вот ради чего всё было. Все эти годы в переулках, все аферы, всё одиночество. Я копил удачу, чтобы потратить её на этот момент». Твои ресницы дрожали. Я видел это так близко, что мог сосчитать каждую. А потом ты отстранилась — буквально на пару сантиметров, — и сказала: «Ты достоин. Ты всегда был достоин». И вот тогда я чуть не заплакал. Я, Ник Уайлд, который не плакал с семи лет, стоял на колене в полицейском участке и сдерживал слёзы, как последний идиот. А потом ты сказала «Я тоже тебя люблю». И я понял, что жизнь удалась. Где-то на ресепшене Бенджамин Когтяузер уронила кружку. Когтяузер издал звук, похожий на сдавленный вопль восторга. А я сидел и думал только о том, что хочу поцеловать тебя снова. И поцеловал. Второй поцелуй был другим. Не осторожным, не робким. Он был... моим. Лисьим. Уверенным. Потому что ты уже сказала «да», и мир снова обрёл краски. Я помню, как мои лапы обхватили тебя за плечи, а твои пальцы запутались в шерсти на моих щеках. Ты была такой маленькой, и я боялся сжать слишком сильно. Но ты сама прижалась крепче, будто хотела сказать: «Я не сломаюсь, я сильная. Я полицейский, в конце концов». Когда мы наконец отстранились, ты улыбалась. И я улыбался. И мы стояли там, посреди участка, как два идиота, которые потратили два года на то, чтобы понять очевидное. А потом Буйволсон вышел из кабинета и сказал свое знаменитое: «Уайлд, Хоппс, вы мне тут цирк не устраивайте». Но ты всё ещё держала меня за лапу. И я знал, что больше никогда её не отпущу. Ник замолчал. В детской было тихо. Солнце за окном почти село, и комната погрузилась в мягкий сиреневый сумрак. Джуди смотрела на него сверху вниз, и в её глазах блестели слёзы — те самые, от которых она уже не пыталась избавляться, потому что беременность сделала её «эмоциональной катастрофой», как выражалась Когтяузер. — Ты запомнил всё до мельчайших деталей, — тихо сказала она. — Конечно, — ответил Ник. — Это был лучший момент в моей жизни. До недавнего времени. — А что изменилось? Он осторожно, почти благоговейно положил лапу на её живот. Там, внутри, под тёплой шёрсткой и сиреневым платьем, жило маленькое чудо — их чудо. Наполовину кролик, наполовину лис. Или наполовину лиса и наполовину крольчиха. Доктор сказал, что пока рано определять, но Ник был уверен, что это девочка. Он чувствовал это каким-то древним, лисьим чутьём. — Вот это, — сказал он. — Этот малыш. Или малышка. Наша семья. Это изменило всё. — Лучший момент в жизни теперь — это когда ты узнал, что станешь отцом? — улыбнулась Джуди. — Нет, — Ник покачал головой. — Лучший момент ещё впереди. Когда я увижу её. Или его. Когда возьму на лапы в первый раз. Когда она посмотрит на меня и зевнёт, как ты зеваешь по утрам. Вот тогда... тогда, наверное, моё сердце просто взорвётся. Джуди сжала его лапу. — А первый поцелуй останется на втором месте? — На втором, — кивнул он. — Но это почётное второе место. Как серебряная медаль. Очень ценная. Я её никогда не забуду. — Я тоже, — прошептала она. В животе что-то толкнулось — лёгкий, едва уловимый удар изнутри. Джуди ахнула и схватила лапу Ника, прижимая крепче. — Чувствуешь? — спросила она. — Да, — выдохнул он. И в этот момент, в пустой детской с недособранной кроваткой и сотней плюшевых игрушек, они оба знали: впереди у них будут новые первые поцелуи. Первый поцелуй в лобик их дочери или сына. Первый поцелуй, который малыш подарит им сам — неуклюжий, мокрый, самый драгоценный. И ещё много-много поцелуев, которые сложатся в целую жизнь. — Знаешь, — сказал Ник, не убирая лапы с её живота, — я рад, что не поцеловал тебя раньше. — Почему? — Потому что если бы я поцеловал тебя, скажем, во время погони за тем бараном, это было бы круто, но неправильно. Всё случилось так, как должно было. В участке. С лютиками. С твоими мокрыми глазами и моими трясущимися коленями. Идеально. — Хаотично и не по плану? — улыбнулась она. — Хаотично и не по плану, — подтвердил он. — Так же, как ты. Так же, как мы. Так же, как этот малыш, который, я уверен, родится не по расписанию и перевернёт наш дом вверх дном. — Весь в тебя. — Или в тебя. Вообще-то я надеюсь, что в тебя. Один я в этом доме уже есть. Два лиса — это слишком много для одной маленькой крольчихи. — Я справлюсь, — сказала Джуди, и в её голосе прозвучала та самая стальная уверенность, которая когда-то заставила целый город изменить отношение к маленьким млекопитающим. — Я знаю, — ответил Ник. — Ты со всем справляешься. Именно поэтому я тебя и поцеловал. Он потянулся вверх и поцеловал её сейчас — не первый раз, не второй, а, наверное, тысячный за эти четыре года. Но в этом поцелуе было всё: воспоминание о том, первом, в участке; обещание будущих поцелуев, ещё не случившихся; и бесконечная, спокойная, глубокая любовь, которая росла с каждым днём, как клевер — живучий, упрямый, обещающий удачу. Где-то в коробке зашелестела плюшевая морковка — видимо, осела под собственным весом. А за окном загорались первые звёзды, и дом, ещё не до конца обжитой, но уже полный любви, ждал своего нового, самого маленького обитателя.