Глава 1. День, который мог быть счастливым

Во сне я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Не сильно, почти невесомо, но настойчиво. Как будто боялись разбудить, но очень хотели это сделать. — Лани, вставай. Через два часа самолёт. Голос папы. Спокойный, низкий, с той лёгкой хрипотцой, которая появляется только по утрам, когда он ещё не выпил свой первый капучино. Я не открывала глаза ещё секунд пять, позволяя себе раствориться в остатках сна — там было что-то тёплое и золотистое, как мёд на солнце. Кажется, как бы это ни звучало, во сне мне снился пляж. Или нет, бассейн. Что-то с водой. — Я уже встаю, — пробормотала я в подушку, хотя не пошевелилась. Сергей Сергеевич Лебедь, мой отец, известнейший флеболог Европы, владелец клиник «Сатурн», человек, чьё слово в медицинских кругах весит больше, чем иные диссертации, тихо вздохнул. Я услышала этот вздох — привыкший, почти автоматический, как у любого родителя, который в трёхсотый раз пытается поднять своего подростка с кровати. — Ванная в твоём распоряжении. Мы уже вылетели. — Он помолчал. — И Даниил хочет с тобой поиграть. Так что не заставляй его ждать. Я наконец разлепила глаза. Потолок спальни встретил меня привычным белым матовым сиянием — дизайнеры нашей квартиры в «Клубном доме на Будённовском» постарались на славу. Люстры нет, вместо неё — сложная система точечных светильников, встроенных в натяжной потолок с эффектом «звёздного неба». Днём они почти незаметны, а ночью можно лежать и смотреть на своё маленькое искусственное созвездие. Я села, откинув одеяло. Шёлковая пижама бледно-голубого цвета — подарок Лины на прошлое Рождество, итальянский шёлк, который, как она выразилась, «не имеет права касаться твоей кожи в плохом качестве» — скользнула по телу при движении. — Скажи ему, что я через пятнадцать минут, — ответила я в пустоту огромной комнаты, уже принимая вертикальное положение. Я будто слышала его шаги по коридору — уверенные, размеренные, без суеты. Удивительно, как человек, который режет вены и артерии с точностью ювелира, может быть таким же точным в каждом бытовом движении. Телефон на тумбочке вибрировал. Я взяла его, пока шла в ванную. Дарина: ты как сегодня? кстати я вчера видела твоего в Онегине с какими-то пацанами он тебя спрашивал Я: занята. родители прилетают Дарина: о круто! подарки привезут?)) Я: скорее всего Дарина: чё за настроение? ты как будто не рада Я не ответила. Отложила телефон на мраморную столешницу и посмотрела на себя в зеркало. Семь утра, ни грамма косметики, волосы — светлые, почти пепельные у корней и золотистые к кончикам — разметались в художественном беспорядке. Семь лет назад, когда я только начала заботиться о внешности, меня бесила эта разница в оттенках. Теперь я понимала, что это моя фишка. Ни агрессивный блонд, ни платиновый холод — только то, что дала природа, слегка подкорректированное лучшими колористами города. Брови тёмные. Тонкие, изящные, как две запятые — папина порода. У мамы, моей родной мамы, они были светлыми и почти незаметными, но Эмма унаследовала именно их. А мне достались отцовские. И глаза — зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки. Говорят, редкий цвет. Я не проверяла, но комплименты слышала достаточно. Сегодня зрачки были чуть расширены, а под глазами залегла едва заметная тень. Я спала всего часов пять. Вчера мы до двух ночи были в клинике — Андрей Сафронин проводил показательную операцию по удалению тромба из бедренной артерии, и я не могла уйти, пока не увижу, как он накладывает последний шов. Кристина делала мне знаки, мол, иди домой, но я притворилась, что не понимаю. Кристина Рамонова — папина ассистентка, двадцать пять лет, кареглазая брюнетка с руками, которые, кажется, видят лучше, чем глаза. Она называет меня «малышкой», когда никто не слышит, и всегда держит в своём столе упаковку моих любимых японских конфет «Харубо». Я не знаю, откуда она узнала, что я их люблю. Возможно, просто заметила однажды. Хороший хирург замечает всё. Я умылась холодной водой, почистила зубы щёткой Curaprox с самой мягкой щетиной — ирландский стоматолог, у которого мы наблюдаемся, сказал, что мои дёсны слишком нежные для жёстких щёток, и мама купила мне целый набор — и нанесла лёгкий увлажняющий крем La Mer. Только тоник, сыворотка и крем. Минимум. Лина говорит, что в семнадцать лет нечего забивать кожу косметикой, если природа и так дала гладкое полотно. Из ванной я вышла через двадцать минут — волосы были соответственно уложены, на лице — только блеск для губ, и тот прозрачный. В гардеробной я замерла на пару секунд. Что надевают, когда встречают родителей из Махачкалы, куда они летали по делам к Айдарову? Папа был в деловой поездке, но Даша полетела с ним — значит, это не совсем работа. Или совсем работа, но с жёнами. Сложная система социальных координат, в которой я уже научилась ориентироваться. Я выбрала светлые джинсы — не обтягивающие, но и не мешковатые, те самые, от Brunello Cucinelli, которые идеально сидят по фигуре — белую футболку из органического хлопка и свободный льняной кардиган цвета пыльной розы. Минималистично, дорого, с лёгкой небрежностью, за которой стоит ровно ноль небрежности. Туфли — лоферы Tod's. Часы — Cartier, подарок Алекса на пятнадцатилетие. Даня ждал меня в гостиной. Я услышала его раньше, чем увидела — топот маленьких ног по паркету, восторженный визг: «Лани! Лани! Лани!», и вот он уже врезается в мои колени, обхватывая их с такой силой, будто я уезжаю на войну, а не просто собираюсь съездить в аэропорт и вернуться через пару часов. — Даня, задушишь, — я опустилась на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Четыре года. Светлые, почти белые волосы — как папа в раннем детстве, но без тёмных бровей, те были такими же светлыми и почти невидимыми. Большие глаза, цвет которых пока не определился окончательно — то ли серые, то ли голубые, то ли что-то среднее. Щёки круглые, пухлые, как у всех малышей, которые ещё не потеряли «детскую припухлость». — Ты обещала играть! — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Обещала! — Я сыграю с тобой, когда вернусь, — я заправила за его ухо выбившуюся прядь. — Сейчас нужно встречать Алекса и Дарью. — Я хочу с тобой! — Нельзя, солнышко. Ты остаёшься с няней. Лицо Дани начало меняться. Я видела этот процесс — как сжимаются губы, как наливаются влагой глаза, как краснеют щёки. Прелюдия к буре. У него это профессиональное — истерики с включением всех регистров, от всхлипов до рёва, способного разбудить мёртвого. — Если ты сейчас заплачешь, — сказала я спокойно, — я не привезу тебе то, что обещала. Он замер на полпути к своей трагедии. Моргнул. — Мармелад? — Тот самый, из Вьетнама. С драконом. Даня шмыгнул носом. Подумал. Потом кивнул с видом человека, который идёт на сделку с совестью: — Ладно. Я поцеловала его в макушку — пахло детским шампунем с ромашкой — и поднялась. Няня, молодая девушка с практичным лицом и бесконечным терпением, уже стояла в дверях, готовая перехватить бразды правления. «Брамс. Колыбельная», — подумала я. Даня засыпает под неё быстрее всего. В машине меня ждал водитель — Виктор, высокий мужчина лет тридцати, бывший военный, с которым мы не обменялись и двадцатью словами за всё время, но он знал мою любимую станцию на радио и всегда открывал дверь, даже когда я говорила, что не нужно. — В аэропорт, Виктор. — Слушаюсь, Ланиакея Сергеевна. Он называл меня по полному имени. Всегда. Никаких сокращений. Я откинулась на сиденье седана Mercedes-Benz S-Class — чёрный, кожаный салон, запах дорогого дерева и чего-то ещё, что я идентифицировала как «аромат новых машин от лучшего дилера Ростова» — и посмотрела в окно. Ростов просыпался. Апрельское утро было ещё свежим, но уже не холодным. Вдоль улиц распускались каштаны — их зелёные «свечки» только начали раскрываться, превращаясь в глянцевые листья-веера. Кое-где уже появились первые цветы на клумбах — тюльпаны, которые городские власти высаживают каждый год к майским праздникам. Я люблю Ростов в апреле. Не в мае, когда уже жарко и пыльно, и не в марте, когда грязно и серо. Именно в апреле — чисто, зелено, и воздух пахнет чем-то новым. Как будто город скинул зимнюю шубу и теперь стоит в лёгкой рубашке, потягиваясь после долгого сна. Мы проехали по Будённовскому, свернули на Большую Садовую. Вот Театральная площадь, вот «Ростов-Арена» — я бываю там на матчах, когда папа берёт ложу, но скучно, футбол меня не интересует, зато можно есть попкорн и не думать ни о чём. — Какой терминал? — спросил Виктор, когда мы подъезжали к аэропорту Платов. — Внутренний. Папа сказал, приземляются в десять. — Успеваем. Мы успели. Я вышла из машины за пятнадцать минут до прилёта и направилась в зону встречи. Здесь было как обычно — чисто, стеклянно, нарядно. Платов — гордость региона, и выглядит он соответственно. Никакого советского бетона, только хай-тек, прозрачные конструкции, зелень в кадках. Я встала у ограждения, скрестив руки на груди. Вокруг сновали люди — кто-то с цветами, кто-то с табличками, кто-то просто усталый после перелёта. Девушка лет двадцати в дешёвом пальто из синтетики и с кривой укладкой толкнула меня плечом, даже не извинившись. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Это всегда происходит неожиданно. Я могу идти по улице, рассматривать витрины, пить кофе — и вдруг какой-то человек, просто оказавшийся рядом, вызывает во мне омерзение. Не неприязнь, нет. Настоящее физическое отвращение, как будто я лизнула батарейку или понюхала тухлое мясо. Эта девушка была не первой. Accent, припаркованный у тротуара — таких в Ростове сотни, дешёвые, серые, одинаковые — заставляет меня скрипеть зубами. Одноклассница Соколова, которая вечно выскакивает с дурацкими комментариями, раздражает до зубовного скрежета. А когда Харьковская — эта дрянная отличница, вечно скромная и «такая умница» в глазах учителей — получает тройку (или, что ещё лучше, двойку), я едва сдерживаю улыбку. Не то чтобы я желала им зла. Я просто желаю им находиться на своём месте. А моё место — выше. Я перевела дыхание, вынула из кармана кардигана электронку. Маленькая, почти незаметная, с самым низким содержанием никотина — папа знает, но делает вид, что не знает, а Даша однажды сказала: «Если уж курить, то не этой дрянью, а нормальным табаком» — но это было в контексте кальяна. На людях мне разрешают курить кальян, я умею его забивать, и никто не говорит ни слова. Я сделала одну тягу. Вторую. Вишня и ментол, лёгкий, почти невесомый, только чтобы успокоить нервные рецепторы. «Ты волнуешься», — сказала я себе. — «С чего бы?» С того, что папа летал в Махачкалу к Айдарову. Тот самый Сабир Айдаров — известнейший хирург-флеболог Кавказа, почти миллиардер, человек, чьё имя звучит в нашем доме так же часто, как имя дедушки. У них с папой какие-то совместные проекты — клиники, обмен опытом, не знаю. Меня никогда не посвящали в детали. Но почему-то сегодня утром, когда во сне папа сказал «через два часа самолёт», я ощутила не просто усталость после бессонной ночи. Я ощутила что-то ещё. Как будто под кожу залез холодный муравей и теперь ползал там, ища, где ужалить. Внутренний голос, который я обычно игнорирую, прошептал: «Будь готова». Я затянулась в третий раз и убрала электронку. Самолёт приземлился без задержек. Я увидела папу почти сразу — он шёл вперёд, высокий, прямой, с короткими чёрными волосами, в которых кое где проглядывалась седина, которую он красил бы, если бы не Даша, которая сказала: «Коть, седина тебе идёт, ты похож на Джорджа Клуни». Он не похож на Джорджа Клуни. Он выглядит как Сергей Сергеевич Лебедь, что само по себе достаточно внушительно. Даша шла чуть позади, держа в руках небольшую сумку из крокодиловой кожи — настоящей, без сомнения. На ней был льняной костюм цвета песка, туфли-лодочки и большие солнцезащитные очки, которые она сняла, только когда вышла в зону встречи. Она красивая. В тридцать пять она выглядит на двадцать восемь — спасибо косметологу, правильному питанию и тому, что она никогда не курила сигареты. Кальян — да, но дым она не вдыхает глубоко, больше играет. Манера поведения — мягкая, но с внутренним стержнем. Из своих детей у неё только Даниил, но и меня она растит как родную и очень любит, и я называю её мамой. Не потому, что забыла свою настоящую. Просто так проще. И честнее. — Лани! — папа увидел меня и улыбнулся. — Ты приехала. — Я обещала. Он обнял меня — крепко, но осторожно, как хрупкую вещь — и я почувствовала запах его парфюма. Creed Aventus, годами не меняет. Говорит, «это классика, которая работает». — Привет, котёнок, — Даша чмокнула меня в щёку. — Выспалась? — Не очень. — Опять в клинике до ночи? Я виновато улыбнулась. — Дядя Андрей(забыла сказать, он был моим крёстным) операцию показывал. Я не могла уйти. Даша покачала головой, но без осуждения. Она давно приняла тот факт, что моё будущее — медицина, и что «краткое обучение» у лучших хирургов Ростова — это не блажь богатенькой девочки, а осознанный выбор. Нелегальный, конечно, — мне всего семнадцать, и никакого права находиться в операционной у меня нет. Но когда твой отец Сергей Лебедь, а кураторы — люди с такими именами, что любой врач в городе рассыпается в благодарностях за возможность просто минутку постоять рядом и посмотреть, — законы становятся немного гибче. — Подарки в багаже, — сказал папа, когда мы шли к выходу. — Там тебе кое-что от Сабира. — Ах да, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Как прошла поездка? — Продуктивно. Обсудили несколько вопросов. Всё. Никаких деталей. «Продуктивно» и «несколько вопросов». Я не стала спрашивать, какие именно. Не тот момент. — Лина и Алекс уже ждут, — сказала я, когда мы сели в машину. — Сказали, что обед будет в Платиновом. — Отлично, — папа кивнул. — Я по ним соскучился. По Лине — возможно. По Алексу — точно. Их отношения с отцом — это нечто особенное. Сергей Лебедь — сын Сергея Лебедя, и он всю жизнь пытается соответствовать тому уровню, который задал его отец. Алекс, в свою очередь, смотрит на сына с гордостью и снисходительностью, как будто говорит: «Ты молодец, но до меня тебе ещё расти и расти». Это не мешает им любить друг друга. Просто в нашей семье любовь выражается через достижения. Платиновый — посёлок для тех, кто может позволить себе не думать о ценах. Губернаторский, как говорят в народе. Охраняемый, зелёный, с широкими улицами и домами, которые больше похожи на дворцы. У Алекса и Лины трёхэтажный особняк в стиле неоклассицизма — колонны, лепнина, большие окна. Внутри — мраморные полы, хрустальные люстры и мебель от итальянских мастеров, которую Лина выбирала лично, когда они с Алексом летали в Милан три года назад. Их Cadillac Escalade 2025 — чёрный, огромный, с тонировкой «в ноль» — стоял на подъездной дорожке. Рядом — БМВ без номеров, на месте которых золотыми буквами выведено «BORIS». Борис — французский бульдог Алекса и Лины, пятилетний весёлый пёс с вечно недовольной мордой и привычкой храпеть так, что слышно на втором этаже. Для него держат молодого французского барбера, который моет его специальными шампунями, стрижёт когти и выгуливает ровно три раза в день — в девять утра, в три дня и в восемь вечера. Алекс любит говорить: «Пёс должен жить лучше хозяина, тогда хозяину есть к чему стремиться». Дверь нам открыла домработница — женщина лет пятидесяти, в униформе, с идеальной укладкой. Она работает у Алекса и Лины уже лет десять, и за всё это время я ни разу не видела её без макияжа. — Проходите, вас ждут в малой гостиной, — сказала она с поклоном. Малая гостиная — это комната с камином, где собираются только близкие. Не «малая» по размеру — квадратов семьдесят, не меньше — но в сравнении с большой, где Алекс принимает деловых партнёров. Там сейчас горел камин — хотя в апреле он был нужен скорее для атмосферы, чем для тепла — и пахло чем-то древесным и сладким. Лина сидела в кресле у окна, с чашкой чая в руках. На ней был шёлковый кафтан ручной работы — она привезла его из поездки в Узбекистан — и крупные бриллиантовые серьги, которые я помню с детства. Волосы короткие, покрашенные в блонд, брови — тонкие, чёрные, натуральные. В шестьдесят два года она выглядит на пятьдесят, и это не насмешка, а факт. — Детка, — она поставила чашку и протянула руки. — Иди сюда. Я подошла, и Лина обняла меня с той особой теплотой, которая бывает только у бабушек — даже если я её никогда так не называла. Она терпеть не может слово «бабушка» и «дедушка». Для меня они Лина и Алекс. И точка. — Как ты похудела? — спросила она, отстранившись и оглядев меня критическим взглядом. — Кормит кто-нибудь? — Лина, я в том же весе, что и две недели назад. — Не ври старшим. Щёки впали. — Это от недосыпа. Алекс вошёл в комнату с газетой в руках — хотя я уверена, что он читает новости с айпада, газета это дань традиции — и улыбнулся мне. Сергей Васильевич Лебедь, шестьдесят девять лет, арбитражный управляющий, известный на всю Европу, практически миллиардер. Он высокий — выше папы — с густыми седыми волосами и пронзительным взглядом. В молодости, судя по фотографиям, был красавцем. Сейчас — просто очень красивым стариком, который может позволить себе любую женщину, но вот уже сорок лет спит с одной и той же. — Марти, — он поцеловал меня в лоб. — Как дела в гимназии? — Нормально. Пробники через две недели. — Сдашь? — Легко. Алекс усмехнулся — этим своим специфическим смехом, полу-циничным, полу-добрым. — Хорошо. А то твой отец говорит, что ты слишком много времени проводишь в клинике и слишком мало за учебой. Я бросила взгляд на папу, который уже сидел на диване рядом с Дарьей и пил минералку без газа. Он сделал вид, что не слышит. — Я успеваю всё, — ответила я. — Посмотрим, — сказал Алекс, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило меня напрячься. Не угроза — предупреждение. Как будто он знал то, чего не знала я. Обед прошёл в обычном для нашей семьи ключе. Много разговоров, много смеха, много намёков, которые понимают только свои. Даня, которого привезла няня через час после нашего приезда, носился по гостиной с криками «Борис! Борис!», пока пёс не выдержал и не ушёл спать на кухню. Даша рассказывала о поездке — они с папой остановились у Сабира, в его особняке недалеко от Махачкалы, который, по её словам, «выглядит как дворец, но работа слуг хромает». Папа перебивал её техническими деталями — какие врачи в какой клинике работают, кто на что способен, сколько стоит оборудование. Лина слушала внимательно, Алекс — с видом человека, который уже всё знает, но делает вид, что интересуется. — Кстати, о Сабире, — сказал папа, когда мы перешли к десерту. — Он хотел бы приехать в Ростов. Обсудить лично несколько вопросов. Я насторожилась. — Когда? — спросила Даша. — В конце мая. С женой и сыном. Сын. Почему-то это слово ударило меня под дых. У Сабира есть сын? Я знала о его дочерях — капризных, избалованных, но покорных, которых он возит с собой везде. Но сын? Я не помнила, чтобы папа упоминал о нём. — Артуру восемнадцать, — продолжал папа, как будто отвечая на мой незаданный вопрос. — Он учится в Лондоне, но на лето приезжает. Красивый, воспитанный. Сабир говорит, что лучший его актив. Алекс сделал глоток вина — красного, «Бароло», которое открывают только по особым случаям — и посмотрел на меня. Долго. Пронзительно. — Артуру, — медленно сказал Алекс, — нужна хорошая партия. Невеста, поняла я. Моё сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и сделала вид, что поперхнулась водой, чтобы опустить взгляд и скрыть выражение, которое, наверное, читалось на моём лице слишком ясно. «Партия. Невеста. Сын Айдарова». Всё сложилось в голове за секунду. Поездка в Махачкалу. «Продуктивные переговоры». Намёк Алекса. И этот взгляд. — Это пока только разговоры, — сказал папа слишком поспешно, словно хотел меня успокоить. — Ничего не решено. Сабир просто приедет, посмотрит на тебя, вы познакомитесь... В конце концов, у тебя есть время подумать. — Время? — переспросила я. — До лета? — До твоего совершеннолетия, — ответил Алекс. Значит, меньше года. Семь месяцев. Семь месяцев, чтобы решить мою судьбу. Я сжала вилку так, что костяшки пальцев побелели. Внутри всё кипело — гнев, страх, отвращение, смешанные в один густой, тошнотворный коктейль. Меня выдают замуж. Не спрашивая. Не интересуясь. Просто ставят перед фактом, преподносят как свершившееся будущее, которое можно только «обдумать» и «взвесить». — Мы не хотим тебя торопить, — добавила Даша мягко. — Ты умная девочка, ты всё понимаешь. Брак по расчёту — это не приговор. Это возможность. Для тебя, для нашей семьи, для всех. «Возможность», — повторила я про себя с такой горечью, что едва не выплюнула это слово вслух. Я взяла себя в руки. Медленно, сантиметр за сантиметром, загоняя эмоции туда, куда они уходят во время операции — внутрь, под броню, за семью замками профессионального спокойствия. — Я поняла, — сказала я ровным голосом. — Можно мне выйти? Нужно позвонить. Папа кивнул. Я встала из-за стола, стараясь, чтобы движения были плавными и естественными. Прошла мимо Алекса, который смотрел мне вслед, и Лины, которая не подняла глаз от чашки. Вышла в коридор, спустилась на первый этаж, вышла на террасу. Прохладный апрельский воздух ударил в лицо, и я наконец выдохнула. Дрожащими руками достала электронку. Тяга. Ещё одна. Ещё. Вдалеке, за забором особняка, виднелись такие же дома — большие, дорогие, безликие. За одним из них, говорят, живёт семья бывшего губернатора. За другим — какой-то нефтяной магнат. Все они — бамонд, высший свет, элита. Те, кто решает судьбы и не спрашивает разрешения. И я теперь — часть этой системы. Не дочь, не наследница, не будущий хирург. Партия. Товар. Бирка с ценником, который определят другие. «Семь месяцев», — подумала я. — «Семь месяцев, чтобы найти выход». Телефон завибрировал. Дарина. Дарина: ну чё как? подарки норм? Я посмотрела на экран, потом на небо — чистое, голубое, апрельское. Хороший день. День, который мог быть счастливым, если бы не одна маленькая деталь. Я: Всё норм. Потом расскажу. Я убрала телефон в карман. Затянулась в последний раз и выбросила электронку в ближайшую клумбу. Пластик, клумба, экология — какая разница, когда твою жизнь только что продали под видом «согласия обеих сторон». Я зашла обратно в дом, улыбнулась, села на своё место. — Вкусный десерт, — сказала я. — Это грушевый тарт, — ответила Лина. — Рецепт из Вьетнама. Мы привезли тебе коробку. — Спасибо. Я взяла вилку и отрезала маленький кусочек. Сладко. Приторно. Слишком сладко. Но я улыбалась. Потому что улыбаться — это единственное, что я могу сделать прямо сейчас. Кроме одного. Кроме того, чтобы найти способ, как всё это разрушить.