.

      Балкон. Холодный, серый балкон, который давным-давно стал единственным убежищем Войцеха. Он сидел на подушке, скрестив ноги, и смотрел вдаль. Вдаль, где не было ничего — ни города, ни людей, ни даже привычной пелены тумана. В его голове мелькали образы, яркие, словно ожоги, и острые, как осколки стекла.       Воспоминания.       Те самые, которые он так отчаянно пытался похоронить, но которые, словно призраки, снова и снова возвращались.       Перед глазами — яркое, ослепительно чистое солнце, отражающееся от стальных доспехов. Густые, алеющие в закатных лучах волосы польских гусар. Звуки битвы, переходящие в дикий, нечеловеческий крик, полный горечи и утраты чего-то важного. И этот день. День, когда всё закончилось. Когда его свобода рухнула, оторвавшись вместе с его крыльями.       Он чувствовал это снова. Острую, раздирающую боль. Нестерпимую. Его собственные руки, сильные, привыкшие к клинку, тогда, казалось, принадлежали кому-то другому. Пальцы, длинные и тонкие, сжимались, скрежеща. Перед ним, словно в тумане, маячили силуэты, но их лица были размыты, их голоса — нечленораздельны. Главное — ощущение. Ощущение разрыва.       Он вспоминал, как его тело билось в агонии. Как хрустели кости, как разрывались ткани. Кровь. Много крови. Она заливала спину, струилась по рукам, стекала на грудь, на его бледные, холодные ладони. Запах железа, смешивающийся с едким запахом страха. Этот запах преследовал его даже сейчас, здесь, на холодном балконе, в полном одиночестве.       Он закрыл глаза, пытаясь остановить этот поток. Но образы становились только чётче. Он видел, как сильные, но дрожащие руки тянутся к нему. Как глаза, полные боли и отчаяния, смотрят на него с мольбой. Мольбой о помощи, которой он не мог дать. Мольбой о понимании, которого у него не было.       Он чувствовал, как по его спине проходят ещё не зажившие, но уже покрывшиеся коркой шрамы. Они горели, словно раскалённые угли. Это было не просто физическое воспоминание. Это было эхо. Эхо той боли, той потери, того момента, когда он лишился чего-то, что делало его собой. ***       Но прежде чем пришла боль, было небо. О, это небо!       Войцех помнил его так ясно, словно это было вчера. Бесконечное, безграничное, синее. Он помнил, как раскрывал свои крылья — широкие, мощные, переливающиеся в лучах солнца. Они были его гордостью, его свободой, его сутью.       Первое ощущение — легкость. Невероятная, захватывающая дух легкость. Он отталкивался от земли, и мир под ним начинал уменьшаться, превращаясь в пестрый ковёр полей и лесов. Воздух свистел в ушах, трепал его короткие блондинистые волосы, наполнял легкие кристальной чистотой. Это было больше, чем просто полет. Это было единение с ветром, с небом, с самой стихией.       Он помнил, как парил над землей, чувствуя себя королем мира. Солнце грело его спину, и каждый взмах крыльев наполнял его первобытной силой. Он видел, как гусары, его братья по битвам и землям, кружили внизу, их доспехи сверкали, словно звезды, отражающие небесный свет. Они летали по миру вместе, целой стаей, мощной, непобедимой. Это было больше, чем просто движение. Это было настоящее единение душ.       Он помнил ощущение ветра, скользящего по перьям, создавая неповторимый свист, мелодию свободы. Он мог чувствовать малейшие изменения воздушных потоков, предсказывать порывы ветра, играть с ними. Иногда он мог подняться так высоко, что облака казались мягкими, пушистыми подушками, на которых можно было бы отдохнуть.       Он помнил, как с высоты птичьего полета видел мир совершенно иначе. Люди внизу казались маленькими, суетливыми точками, озабоченными своими мелкими делами. А он, Войцех, был над этим всем. Свободен. Не связан земными узами. Краков видел поля, реки, города, и всё это было перед ним, под его огромными крыльями.       Он помнил, как выписывал различные фигуры, поражавшие его гусар вне боя. Они всегда стояли внизу и смотрели, смотрели, как кружится их предводитель, как он стрелой мчится вниз и возле самой земли резко взмывает к облакам. И Войцех любил это внимание, обожал то, как кровь вскипала в венах от страха, что он не сможет вовремя свернуть, но вместе с тем и от внеземного удовольствия от ощущения этой прекрасной свободы.       Но даже тогда, в эти моменты абсолютного триумфа, в его светло-зелёных глазах таилась тень. Тень осознания хрупкости этой свободы. Тень понимания, что всё это может исчезнуть в одно мгновение. И это понимание, как острый коготь, царапало его изнутри, изъедая душу. ***       Войцех снова открыл глаза. Перед ним всё так же простиралась серая, безжизненная пустота. Но теперь в ней, помимо крови и боли, проступали и другие образы. Лица. Те, которые он хотел забыть, но которые, как оказалось, тоже стали частью его. И воспоминание о небе, о свободе, которое теперь казалось таким далёким, таким нереальным, вызывало лишь новую волну горечи. Горечи, что он больше так не сможет никогда.       Он сжал кулаки. От этого простого, привычного жеста у него немного заныли пальцы. Но это была уже другая боль. Более управляемая. Более… собственная. Он не хотел вспоминать. Никогда. Но прошлое, как хищник, подкрадывалось, и Войцех знал — оно никогда не отпустит его окончательно.       Никогда не отпустит и будет поедать его медленно, опутывая холодными щупальцами страха и отчаяния.