Пролог.

В бардачке его машины всегда лежали таблетки. Без этикетки, сладкие оболочкой, но не центром. Александр Сергеевич, или же «Пушкин», ехал на участок. Сказали, что есть дело. Проезжая длинные и высокие дома, оживлённые улицы в сумерках и долгие светофоры, следователь наконец приехал. Его встретила Лиза. Между ними раздалось молчание, и она со вздохом и усталой улыбкой протянула ему папку с противно лёгким весом. Александр на профессиональный глаз понимал: многого эта папка не даст. *** Ему дали форму. Погоны. Кобуру без пистолета. И сказали: «Будешь ездить с Кирсановым. Он тебя либо обучит, либо убьёт. Оба варианта — повышение квалификации». Саша ещё долго ходил с монотонной музыкой в наушниках целыми днями, но когда его наконец позвал многообещающий жестокий «волк», наступила тишина. В кабинете тикали часы, отсчитывая эту тупую первую заминку у Саши. Кабинет был обычным: кресло, стул, стол, компьютер и несколько стеллажей, забитых документами. Где-то на верхушке пылилась перевёрнутая рамка. Наверное, забытая. — Долго как болван стоять будешь? — раздался голос, наверное, спустя минуту, в сторону бедного стажёра. — Простите... — промямлил Александр и прошёл с порога двери, встал возле стула напротив рабочего стола Евгения Кирсанова Владимировича. Саша не знал, куда деть себя. Он просто стоял, пока после тяжёлого вздоха не опомнился, что любезнее было бы сесть. Поэтому он присел на стул, держа сумку на коленях. — Я... — Да знаю я про тебя всё, — ответил старший следователь, что-то смотря в компьютере. — Где родился, кто мать и кто отец, где учился и как жил. Стажёр, который и так чувствовал себя неуютно, ощутил, как у него начали дрожать ноги. То самое непривычное чувство... Но когда Саша посмотрел в глаза надзирающего, понял: в них нет злости. Лишь недоверие и неинтерес. «Всё-таки произвёл не то впечатление», — сразу додумал стажёр, вздохнув. Кирсанов откинулся в кресле, сложил руки на груди и долго смотрел на Сашу так, будто видел сквозь него — пустоту, обшитую форменной тканью. — Послушай, «Пушкин», — голос старшего следователя был сухим, как песок в старом бланке. — Такие, как ты, приходят каждый квартал. С горящими глазами, с вызубренными статьями, с желанием спасать мир. А уходят через месяц. Иногда — носилками. Иногда — в наручниках. Я не работаю в команде. Я работаю один. Ты мне приставлен по контракту, я тебя не звал. Саша сжал ремень сумки так, что побелели костяшки. — Поэтому, — Кирсанов медленно наклонился вперёд, и свет от монитора разрезал его лицо на серое и чёрное, — если ты действительно хочешь получить свою отметку «годен» в государственном дневнике — уходи. Сейчас. Скажешь, что я психопат, что не вписываешься в коллектив. Я подтвержу. Будешь жив и, возможно, даже не уволен. Тишина стала вязкой. Часы тикали громче. — Я сказал, — Кирсанов не повысил голос, но в нём появилась сталь, — проваливай, пока не поздно. Саша поднял голову. Глаза его уже не дрожали. — А пошли бы вы, — сказал он тихо, почти ласково, но так, что в горле у самого пересохло. Кирсанов замер. На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то живое — удивление? уважение? злость? — Кирсанов... — Саша тоже наклонился вперёд, сцепив зубы, чувствуя, как внутри закипает то самое, взрывное, что всегда губило его на ровном месте. — Я не просто так сдавал эти Богом не нужные экзамены. Я не просто так учился, пока такие, как вы, пили кофе в кабинетах и щёлкали старые дела. ЕГЭ по обществознанию и праву не вывезти на «авось». Я знаю каждую статью, которую вы, возможно, забыли. Кирсанов усмехнулся — одними губами, без звука. — И если вы такой крутой одиночка, — голос Саши сорвался на язвительную ноту, вибрирующую, как лезвие ножа о стекло, — то какого чёрта тебе дали стажёра? А, «отслуживший старший следователь»? Он специально растянул последние слова, вложив в них всю молодую, неуклюжую, но предельно искреннюю желчь. — Ты не работаешь в команде? Так идите работать в морг. Одним трупом больше, одним меньше — вам без разницы, я смотрю. А меня не путай. Хотите, я напишу заявление? Прямо сейчас. Что вы недобросовестно выполняете обязанности, угрожаете и подговариваете стажёров на самовольный уход. У меня диктофон в сумке включён, между прочим. Он соврал про диктофон. Блеф был детским, почти смешным. Но Кирсанов вдруг хлопнул ладонью по столу. Не сильно. Устало. И покачал головой. — Садись, «Пушкин», — сказал он, и в голосе прорезалась не боль, но страшная усталость человека, который слишком долго смотрел на лица, которых больше нет. — Диктофон выключи. Раз такой грозный, то хотя бы научись врать убедительно. Саша не двинулся. — Я сказал, садись. — Кирсанов кивнул на стул. — Учиться будешь. При живом-то волке... авось не сожрут с первого раза. Он отвернулся к монитору, но Саша заметил: пальцы старшего следователя дрожали. Мелко, против воли. И в этой дрожи было что-то более честное, чем весь холодный монолог.