Часть II.

      Утро в день первой зимней прогулки в Хогсмид выдалось светлым и тихим. Над Хогвартсом кружил мягкий снег, ложился на башни, на карнизы, на черные ветви деревьев у озера, и весь замок казался нарисованным на старой рождественской открытке.       Гарри Поттер проснулся раньше обычного и долго лежал, глядя на бледный свет за окном. Рон еще спал, уткнувшись лицом в подушку, Невилл тихо сопел под тяжелым одеялом, а сам гриффиндорец никак не мог успокоить сердце. Он собирался в Хогсмид не впервые, но сегодня все казалось другим.       Сегодня рядом с ним должна была идти не шумная компания, не Рон, не Гермиона, а Балерина. Так Гарри про себя называл Аделину Мур уже несколько недель, потому что в каждом ее движении была странная мягкость, будто даже по каменным лестницам Хогвартса гриффиндорка шла не шагами, а почти танцем.       Это прозвище он никому не говорил. Оно было слишком личным, почти нежным. Поттер оделся быстрее обычного, несколько раз поправил шарф и сам на себя сердито нахмурился, когда понял, что волнуется сильнее, чем перед матчем по квиддичу.       Аделина ждала его у дубовых дверей замка, закутанная в темное пальто и алый шарф. На ее ресницах таяли снежинки, щеки порозовели от холода, и Гарри, увидев девушку, на мгновение просто остановился.       Мур подняла взгляд и улыбнулась той тихой улыбкой, от которой у юноши сразу делалось тепло. Они поздоровались почти буднично, но оба слишком старательно делали вид, будто в этом утре не было ничего особенного.       Снег скрипел под ногами, дорога к Хогсмиду белела впереди, вокруг шли другие ученики, смеялись, переговаривались, бросались снежками, а Гарри и Аделина шли рядом так близко, что иногда касались рукавами.       Сначала говорили о пустяках. О Флитвике, который снова задал слишком много, о ворчании Снейпа, о том, как Рон жаловался на ранний подъем.       Балерина смеялась негромко, и Поттер ловил себя на том, что слушает не столько слова, сколько ее голос. Потом девушка вдруг посмотрела на него искоса и сказала:       — Ты сегодня очень серьезный, Поттер.       — Разве?       — Будто идешь не в Хогсмид, а на дуэль.       Гарри усмехнулся и покачал головой       — Просто думаю.       — О чем?       Юноша посмотрел на нее и ответил честно:       — О том, что этот день мне хотелось запомнить.       В Хогсмиде было шумно и празднично. Над крышами поднимался дым, в окнах мерцал теплый свет, в витринах лавок блестели сладости и рождественские безделушки.       Они зашли в Сладкое королевство, где Аделина долго выбирала шоколадных лягушек, смеялась над перечными чертиками и все же уговорила Гарри взять сахарное перо.       Потом они грели руки о горячие кружки в Трех метлах, делили на двоих тарелку с пирогом и говорили уже легче, свободнее, словно этот день сам стирал между ними последние остатки прежней неловкости.       Поттер рассказывал о детстве у Дурслей без привычной резкости, а Мур слушала так внимательно, что ему впервые не хотелось отшучиваться.       Аделина призналась, что до Хогвартса почти не дружила ни с кем, потому что всегда казалась окружающим слишком тихой. Гарри смотрел на нее поверх кружки и думал, что в этой тишине больше настоящего, чем в сотне громких голосов.       Когда они вышли обратно на улицу, снег повалил гуще, мягче, укрывая Хогсмид белой пеленой.       — Замерзла? — спросил Гарри.       — Немного.       Не говоря больше ни слова, он снял с шеи свой шарф и осторожно накинул ей поверх ее собственного. Аделина замерла, глядя на него так, будто это простое движение значило куда больше, чем должно было.       — Гарри...       — Так теплее, — пробормотал Поттер, внезапно чувствуя себя ужасно смущенным.       Гриффиндорка улыбнулась и тихо сказала:       — Спасибо.       Они ушли дальше от шумных улиц, к окраине деревни, где фонари стояли реже, а снег лежал почти нетронутым. Здесь было тише. Только ветер шевелил ветви, да где-то вдали слышались голоса других учеников.       Гарри и Аделина шли медленно, и молчание между ними уже не тяготило. Наоборот, оно было таким спокойным, будто оба давно к нему привыкли. Наконец девушка остановилась у старого фонаря, под золотым светом которого снег казался почти волшебным.       Балерина смотрела на кружащиеся хлопья, потом вдруг сказала очень тихо:       — Знаешь, я все утро боялась.       — Меня?       Она рассмеялась и покачала головой       — Нет, глупый. Этого дня. Боялась, что он окажется совсем не таким, как мне хотелось.       — И какой он?       Аделина подняла на него взгляд. Ее глаза в свете фонаря казались темнее ночи и теплее огня.       — Лучше. Намного лучше.       У Гарри перехватило дыхание. Он чувствовал, как колотится сердце, как снег тает на волосах, как весь мир вдруг сужается до этой девушки под золотым светом.       — Я тоже боялся, — признался Поттер.       — Правда?       — Правда. Боялся, что скажу что нибудь не то. Или испорчу все.       — Ты не испортил, — шепнула Мур. — Ты сделал этот день самым счастливым за долгое время.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и Гарри казалось, будто он стоит на краю чего-то важного, большого, уже неизбежного. А потом юноша выдохнул и сказал то, что больше не мог держать в себе:       — Мне кажется, я слишком давно смотрю на тебя не так, как должен смотреть просто однокурсник.       Аделина замерла, и на ее лице отразилось что-то хрупкое, светлое, почти неверящее. Поттер шагнул ближе.       — Ты... мне... нравишься, — с оттенком волнения выдавил он из себя. — Очень. Наверное... уже давно. Просто я понял это не сразу.       Она моргнула, и Гарри увидел, как в ее глазах блеснуло счастье, такое ясное, что у него сжалось сердце.       — Я думала, — тихо сказала гриффиндорка, — что одна в этом ужасно глупом положении.       — Значит, нас двое.       Аделина улыбнулась дрожащими губами, и в этой улыбке было столько нежности, что весь страх исчез сам собой.       — Ты нравишься мне тоже, Гарри. Давно. Наверное, с того самого дня, как на первом курсе ты спорил с лестницей и все равно пытался выглядеть грозно.       Поттер рассмеялся так искренне, что смех согрел их обоих лучше любого заклинания.       — Это был не лучший момент моей жизни.       — Для меня один из лучших, — шепнула Балерина.       Он взял ее за руку осторожно, будто это было самое ценное волшебство на свете. Аделина не отстранилась, только подошла ближе, и Гарри почувствовал, как ее пальцы сжали его ладонь в ответ. Снег все падал, фонарь тихо гудел над ними, Хогсмид остался где-то далеко, а мир стал удивительно простым и правильным.       — Значит, теперь все по-настоящему? — тихо спросила девушка.       — По-настоящему, — ответил Гарри. И когда она улыбнулась, Поттер понял, что никакая магия не сравнится с этим зимним вечером, с ее теплой рукой в его ладони и с тем, как легко становится дышать, когда самые важные слова наконец сказаны вслух.