Часть 1

В последнее время в Руконгае стояла небывалая стужа. Холод пробирал до костей так, что даже разожжённый костер, пожиравший последние хворостинки, не давал и крупицы настоящего тепла. Настоящую ценность обрела одежда — любая, даже самая ветхая и залатанная, ведь она стала вопросом выживания. Особенно для двоих детей, оставшихся без взрослых и без тех, кто мог бы протянуть руку помощи. С момента их первой встречи, когда Рангику едва дышала, скорчившись у холодной стены, прошел ровно месяц. Девочка, ещё недавно напоминавшая замерзающего птенца, теперь заметно ожила: на щеках заиграл слабый румянец, взгляд стал яснее, а голос — громче. Гин делал всё, чтобы её откормить и согреть, и, судя по этим переменам, его старания не прошли даром. Но с теплом и сытостью пришли новые заботы — работать приходилось за двоих, а платили за работу скупо, словно за одного. Гин брался за любую подработку: таскал тяжести, чинил прохудившиеся крыши, носил воду, подавал инструменты, чинил утварь — делал всё, за что можно было получить хоть немного еды или обрывок ткани. Он превратился в мальчика на побегушках у местных торговцев и ремесленников, которые не упускали случая загрузить парнишку непосильной работой.  Гин замер у порога ветхого, давно покинутого жилья, такие в Руконгае называют «гнилушками», потому что они рассыпаются быстрее, чем в них успеваешь переночевать. За его спиной покачивалась большая плетёная корзина, сплетённая Рангику из ивовых прутьев, которые он же и насобирал по берегам грязной речушки. Корзина была доверху набита углём — чёрным, рассыпчатым, пахнущим гарью. Тяжёлая ноша врезалась в лопатки, но Гин не жаловался: уголь сейчас стоил дороже любой одежды. Рядом, прижимаясь плечом к его руке, стояла Рангику. На ней больше не болталось то жалкое, почти прозрачное кимоно, в котором Гин нашёл её — тонкое, как паутина, с дырами на локтях. Теперь девочку укутывало плотное, тёплое кимоно, которое Ичимару «раздобыл» всего пару дней назад. Он не стал рассказывать, где именно взял его сбитые костяшки пальцев и свежие царапины на запястьях говорили сами за себя. Кимоно было старым, потёртым на вороте, явно с чужого плеча, но внутри оказалось подбито ватой, грубой, свалявшейся, но спасительной. Особенно сейчас, когда холодный октябрь вцепился в Руконгай мёртвой хваткой. Ветер нёс с собой не просто сырость, а какую-то липкую, пронизывающую стужу, от которой не спасали даже стены. Тонкое старое кимоно Мацумото, почти открытое на груди и спине, было бы сейчас хуже, чем ничего, насмешкой, а не защитой. — Гин... давай я тебе помогу? — голос Рангику прозвучал тихо, но настойчиво. — Ты и так устал, а я уже лучше себя чувствую! Ичимару обернулся на ходу и выдавил из себя улыбку — ту самую, прищуренную, лисью, которая так легко давалась ему раньше и так тяжело сейчас, когда ныли плечи от лямок корзины. — Сиди лучше тут, — ответил он, кивком указав на покосившуюся стену, за которой хоть как-то укрывало от ветра. — Тут безопасно. Да и к тому же, у тебя всё ещё горят щеки, не обманывай меня. Я вижу. — Я... я не вру... — Рангику надула щёки, и в этом детском жесте вдруг проступило что-то на удивление живое, несмотря на всю их нищенскую реальность. — Я правда хорошо себя чувствую, это скоро пройдёт! Я обещаю, что буду помогать! Мальчишка выдохнул — тяжело, протяжно, как паровоз, который тащит состав на подъём. Что же ему делать с этой бестией? Оставлять её здесь одну — жестоко. Вокруг слишком пусто и слишком зябко, а главное — никогда не знаешь, кто забредёт в этот забытый богами угол. Гин слишком хорошо помнил лица бродяг, которые смотрели на одиноких детей как на лёгкую добычу. Пусть лучше он будет видеть её каждую секунду, чем потом гадать, ломая голову: «Что там с ней? Жива ли? Не утащил ли кто?» От этих мыслей становилось тошно. — Хорошо, — наконец произнёс он с ноткой обречённой нежности, которой сам от себя не ожидал. — Но ты будешь держать меня за руку. Чтобы не потерялась. И так будет теплее. Он протянул ладонь — заскорузлую, с обломанными ногтями, с чёрной каймой под ногтевыми пластинами от угольной пыли. И осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверька, коснулся её пальцев. Ладонь Рангику оказалась худой — до того худой, что каждая косточка прощупывалась сквозь тонкую кожу. Но тёплой. Живой. Кровь в ней пульсировала слабым, но настойчивым толчком. Гин сжал её руку чуть крепче. Не больно, а так — утверждая: я здесь, ты не одна. — Вот видишь, — прошептала девочка, и в её голосе вдруг прорезалась какая-то удивительная уверенность, — мы с тобой... мы справимся. Я знаю. Путь оказался долгим — тем районом, где более-менее нормально кормили и не выгоняли плетью за то, что просто стоишь на месте, приходилось топать через пол-Руконгая. Гин стискивал ладонь подруги и шагал вперёд, продираясь сквозь густые заросли леса, который местные почему-то называли «парком». Лес был колючим, цепким, с низкими ветками, норовящими хлестнуть по лицу, и землёй, насквозь пропитанной осенней сыростью. — Я недавно видела синигами! — Рангику говорила вполголоса, но с таким жаром, словно делилась величайшей тайной. — Они такие сильные! Ты бы видел, как они разобрались с пустыми! Гин покосился на неё, не сбавляя шага. Она шла бодрее, чем он ожидал — пальцы её не дрожали, дыхание не сбивалось. Может, и правда горячка отступила. А может, просто упрямство девичье оказалось сильнее хвори. — И где же ты их умудрилась засечь? — спросил он без особого любопытства, скорее чтобы поддержать разговор и заглушить ворчание пустого желудка. — На восточной окраине, когда ты на рынок уходил. — Рангику запнулась о корень, вынырнувший из земли, и Гин рефлекторно дёрнул её на себя, удерживая от падения. — Я из окна выглядывала! Там пустой приплелся — здоровенный, с маской как у быка. И такой весь чёрный, с дырой в груди. Я думала, всё нам крышка. А потом пришёл он. — Кто он? — Синигами, кто же ещё! — в голосе девочки послышалось восхищение. — Молодой такой, с длинным мечом. И как рубанёт — полыхнуло оранжевым. А пустой — раз! — и рассыпался, как гнилое полено. Даже закричать не успел. Ичимару нахмурился. Он сам не раз слышал рассказы о синигами — проводниках душ, которые бродят между мирами и защищают живых от пустых, голодных монстров, рождённых из скорби и отчаяния. Но видеть их доводилось немногим. А уж выжить после встречи с пустым, глядя из окна, — это чистая удача. — Ты близко-то не подходила? — спросил он с внезапной тревогой. — Нет, — Рангику мотнула головой и вдруг хихикнула. — Я под кровать забилась и дышать боялась. Но в щёлочку всё видела. Гин едва сдержал улыбку. Вот она, его бестия — храбрая до глупости и трусливая до смешного одновременно. — Синигами, говоришь, — протянул он, переступая через поваленный ствол и подавая ей руку, чтобы помочь перебраться. — И что, просто так взял и ушёл? Даже не заглянул проверить, кто там прячется? — А ему было не до нас, — Рангику вдруг стала серьёзной. — Он за кем-то гнался. Или за чем-то. Бросил один взгляд в мою сторону и исчез. Как сквозь землю провалился. Синигами... Ичимару беззвучно крутил это слово на языке, пробуя его на вкус, как пробуют незнакомую еду — с опаской и скрытым любопытством. Оно было чужим, скользким, слишком важным для таких, как он. Но он его знал. Знал не понаслышке. Тот вечер, когда он впервые наткнулся на Рангику, всплывал в памяти мелкими, но чёткими осколками. Она лежала на холодной земле, почти не дыша, а вокруг неё стояли трое, или даже больше, он не запомнил точно, в чёрных одеждах, с мечами на поясах. Офицеры. Синигами. Они смотрели на умирающую девочку и... говорили. Что-то обсуждали. Спокойно, будто речь шла о погоде или о том, где лучше поужинать. Один из них выделялся. Молодой парень, красивый той отстранённой, почти болезненной красотой, которая бывает у тех, кто никогда не знал голода. В очках. С видом человека, которому всё известно наперёд — и судьба этого мира, и цена жалкой жизни на обочине Руконгая. В его руках был предмет — Гин не разглядел его толком, но почему-то зацепился взглядом. Что-то, что явно принадлежало не этому парню. Что-то, что принадлежало Рангику. Ичимару был уверен. Не знал, откуда взялась эта уверенность, но она вгрызлась в него, как клещ. Тот в очках украл это. Вынул из рук или из-за пазухи ещё живого, ещё не остывшего тела. И унёс с собой. Для чего? Гин перебирал варианты, но все они вели в тупик. Он часто прокручивал тот момент в голове, возвращаясь к нему снова и снова, как собака к старой кости. Бессмысленно. Больно. Но не мог остановиться. — Гин, а ты бы хотел стать синигами? — голос Рангику выдернул его из мрачных раздумий. Он моргнул, возвращаясь в реальность. Лес, холод, её тёплая ладонь в его руке. — М, — протянул он задумчиво, — может быть. Это хорошая возможность выбраться из бедности. А ты? — Я бы хотела, — Рангику опустила глаза, разглядывая свои стоптанные сандалии. — Только меня не возьмут. Я слабая. И вообще — девчонка. Кому я там нужна? — Глупости, — отрезал Гин резче, чем хотел. — Ты сильная. Просто ещё не знаешь об этом. Она подняла на него удивлённый взгляд, и он вдруг понял, что сказал чистую правду. Он сам только что в это поверил. «Стать синигами», — думал он, шагая дальше. — «Взять меч. Найти того, в очках. И спросить: что ты унёс? Зачем смотрел, как она умирает, и пальцем не пошевелил?» А потом заставить ответить. Любой ценой. Но вслух он, конечно, ничего этого не сказал. Только улыбнулся — той самой прищуренной, лисьей улыбкой, которая пока что была его главным оружием. — Знаешь что, — произнёс он небрежно, словно речь шла о завтрашнем завтраке, — если уж мы выберемся из этой дыры, то сделаем это красиво. Я — стану синигами. Буду капитаном, и мы больше не будем знать голода и холода. А ты, будешь моим верным лейтенантом. — Договорились! — Рангику рассмеялась — звонко, по-детски, на миг забыв о холоде и голоде. А Гин сжал её ладонь крепче и ускорил шаг. Внутри у него разгоралось что-то новое. Не просто желание выжить. Желание добраться. Доказать. Вернуть. И пусть тот, в очках, молится всем богам, которых не существует, чтобы их пути никогда не пересеклись, или пересеклись...Потому что если пересекутся — Ичимару будет готов.  .... Ведь внутри, глубоко под слоями усталости, голода и той притворной лисьей беззаботности, которую он так ловко надевал на лицо, Ичимару уже вытачивал план. Не просто мечту, нет, мечты греют, но не спасают. А план. Холодный, чёткий, как лезвие, которое он однажды возьмёт в руки. Он прокручивал его снова и снова, в те короткие минуты, когда Рангику засыпала, а он оставался сторожить их жалкое убежище. Каждая деталь ложилась на своё место, как камешки в мозаику. Шаг первый: выжить. Любой ценой. Дотянуть до весны, когда станет легче с едой и работой. Шаг второй: накопить. Не на хлеб — на оружие. Хотя бы ржавый клинок, хотя бы зазубренный нож. В Руконгае уважают только тех, кто может ответить ударом на удар. Шаг третий: найти путь в Академию синигами. Говорят, туда берут даже отбросов из внешних районов, если хватает духовной силы. А у него её должно хватить. Обязано хватить. Шаг четвёртый: выучиться. Стать сильным. Настолько сильным, чтобы никто, слышишь, никто — больше не посмел смотреть на Рангику сверху вниз. И последний, самый главный шаг: найти того, в очках. И забрать то, что принадлежит ей по праву. Гин не знал, что именно тот парень унёс в тот вечер. Но знал другое: эта вещь была частью Рангику. Без неё она была неполной. Без неё она осталась умирать на холодной земле, пока важные господа в чёрном обсуждали что-то над её телом. Он сделает всё, чтобы Рангику больше никогда не плакала. Никогда не знала боли — ни от голода, ни от холода, ни от людской жестокости. Чтобы он мог смотреть на неё и видеть только счастливую, здоровую, живую. Чтобы её щёки горели не от горячки, а от смеха. Чтобы она перестала вздрагивать по ночам и проверять, не ушёл ли он. «Я стану её мечом, — пообещал он себе в темноте, глядя, как Рангику сворачивается калачиком у его бока. — Её щитом. Её тенью. Кем угодно, лишь бы она дышала. Лишь бы жила». Он не умел говорить красивых слов. Не умел признаваться в таких вещах вслух. Но он умел делать. Ждать. Идти вперёд, даже когда ноги отказывались нести. Они выберутся из этой дыры. Он поклялся себе в тот самый миг, когда впервые увидел её — бледную, почти прозрачную, но всё ещё цепляющуюся за жизнь. И теперь эта клятва въелась в его кости, стала частью его, как дыхание или биение сердца. Рангику шевельнулась во сне и что-то прошептала, неразборчиво, но тепло. Гин осторожно, боясь разбудить, поправил на ней ворот кимоно, прикрывая тонкую шею от сквозняка. — Всё будет, — прошептал он едва слышно. — Я сделаю. Ты только держись. За окном, точнее, в проёме, где когда-то была дверь, выл ветер. Но Гин уже не замечал холода. Внутри него горел огонь. Тот, что не гаснет. Тот, что сжигает слабость и питает волю. И этот огонь звался одним именем — Рангику.