Часть 1

      Четырнадцатый год жизни Гарри Поттера начался с металлического привкуса страха, скатывающегося по телу липкого пота и ощущения полной безнадёги. Турнир Трех Волшебников превратил коридоры Хогвартса в полосу препятствий, где каждый презрительный шепот за спиной жалил, как заклинание. Мир вокруг школы, да и Гриффиндорской башни, превратился в холодный океан враждебности. Но среди этого хаоса Гарри начал замечать странную аномалию в поведении своего самого давнего врага номер один.       Северина Снейп всегда была холодной, непоколебимой и безжалостной. Однако что-то дало трещину и профессор изменилась. Нет, она попрежнему снимала баллы с его факультета с нескрываемым удовольствием, и её голос всё так же напоминал шелест сухого пергамента и арктический лед, но что-то поменялось в её выдержке. Поттер замечал это на уроках: её пальцы, тонкие и длинные, слишком сильно сжимали край стола, когда она подходила оценить его зелья. Под её холодными глазами залегли тени цвета переспелой сливы. иногда она замирала на месте, чуть наклонив голову. Её пальцы, вечно испачканные в соке редких трав, подрагивали, когда она ставила размашистые «Тролль» в его эссе, а обычно безупречная мантия казалась чуть более мятой в некоторых местах. Она была не просто зла — она была изнурена.       Однажды вечером, скрытый мантией-невидимкой, Гарри возвращался из библиотеки, и спрятавшись за доспехами из-за Филча, стал свидетелем сцены у кабинета директора. Снейп вылетела оттуда, как потревоженная летучая мышь, но замерла, стоило Дамболдору окликнуть её. Профессор развернулась в пол оборота и тяжело, прерывисто дышала. — Ты слишком много на себя берешь, Северина, — раздался мягкий, почти отеческий голос Дамблдора, который вышел из кабинета. — А вы берете слишком мало! — выплюнула она. Её лицо стало спокойным, но голос сорвался на крик, который вскоре перешёл на хрип. — Поттер — клинический идиот! Он полезет в пасть к дракону с зубочисткой, если я не… если я не подброшу ему или его друзьям нужные пергаменты, книги или клочки записок. Вы отчитываете меня за «излишнюю помощь»? Да я единственная, кто в этом замке пытается предотвратить его превращение в кучку пепла! — Твоя задача — защита, а не опека, — осадил её директор. — Ты рискуешь своим прикрытием перед Каркаровым.       Снейп резко повернулась, и Гарри увидел её лицо — бледное, почти прозрачное в свете факелов. — Мое прикрытие стоит меньше, чем жизнь этого мальчишки. Даже если он — всё, что я ненавижу.       Она стремительно ушла, оставив после себя шлейф своего странного аромата. Это был запах ладана - тяжелый, церковный, почти кощунственный для той кто обитал в сырых подземельях.       В ту ночь Гарри долго лежал без сна. Сердце колотилось в горле. Снейп... помогала ему? Эта женщина, которую он считал воплощением зла, тайно воевала за него против самого директора? В ту ночь его чистая, как кристалл, ненависть дала трещину. Она затихла, сменившись колючим, неуютным чувством. Поттер больше не видел в ней монстра. Он видел женщину, которая тащит на себе непосильную ношу, проклиная каждый свой шаг. ***       Пятый курс принес с собой уроки Окклюменции, которые стали для Гарри погружением в личный ад. Каждый раз, когда профессор Снейп выкрикивала «Легилименс!», эти уроки становились похожими на вскрытие без анестезии.        Спустя несколько занятий пятикурсник заметил, что когда Северина врывалась в его сознание, барьеры рушились в обе стороны. Гарри начал видеть вспышки её памяти, словно кадры старой кинопленки: бесконечные ночи над котлами, где пар разъедал её кожу; её одиночество в Рождественские праздники, когда она сидела в пустом кабинете, грея руки о чашку остывшего чая без сахара.       Он начал изучать её, как редкое зелье. Поттер заметил, что когда она нервничает, она едва заметно потирает шрам на внутренней стороне запястья. Как она едва заметно щурится, когда замечает ошибки учеников и поджимает губы в задумчивости. Гарри узнал, что её мантии всегда пахнут ладаном, потому что она каждое утро окуривает ими свои покои — старая привычка, принесенная из нищеты её детства, желание скрыть запах сырости и беды.       Затем был «Отряд Дамблдора». Анонимные посылки с конспектами приходили, завернутые в грубую и очень плотную бумагу вместе с книгами и зельями первой необходимости. Он бы никогда не узнал отправителя, если бы не уловил тонкий шлейф ладана.  — Посмотри на этот почерк, — восхищенно шептала Гермиона, водя пальцем по острым, летящим буквам. — А ещё автор добавил пометки на полях… он исправил официальную теорию щитовых чар! Это же гениально!       Падма Патил и другие когтевранцы буквально благоговели над этими страницами и выстраивались в очередь чтобы скопировать их. Гарри смотрел, как они благоговейно касаются пергамента, и чувствовал, как внутри него ворочается темный, уродливый зверь. Ревность. Ему было больно от мысли, что кто-то еще видит красоту её логики. Он хотел быть единственным, кто понимает, какой ценой достаются эти знания. Единственное, что его утешало - это то, что никто из них так и не узнал кто же был таким гениальным отправителем.  ***       Шестой курс стремительно и неизбежно превратил всё в пепел. Смерть Дамблдора. Зеленая вспышка. Лицо профессора, застывшее в гримасе, которую Гарри тогда по глупости принял за триумф.       Его ненависть вспыхнула с новой, фанатичной силой. Но это была не просто ярость — это была потребность. Парень преследовал её до ворот замка, выкрикивая какие-то проклятия, но на самом деле он просто не мог оторвать от неё взгляда.       Весь следующий год, проведенный в лесах и палатках, Поттер стал полностью одержим ею. Он искал лицо Северины в каждой газете, которая печатала о «Чёрной директрисе» и её жестоком учебном процессе, что был установлен после его побега. Шестикурсник стал тайно коллекционировать вырезки из журналов с фотографиями профессора Снейп, его пальцы дрожали, когда он вчитывался в её имя. Гарри по нескольку раз в день открывал Карту Мародеров, чтобы просто коснуться пальцем чернильной точки с надписью «Северина Снейп». Он должен был знать, где она. Он должен был чувствовать её присутствие в мире, даже если это присутствие было враждебным. Его ненависть стала его связью с реальностью. В какой-то момент Гарри поймал себя на том, что он стал думать о ней намного чаще, чем о победе над Волан-де-Морте.  ***       Битва за Хогвартс закончилась. Визжащая хижина пахла застарелой гнилью и свежей кровью. Гарри нашел Северину Снейп на полу, её шея была разорвана укусом Нагайны и тогда он быстро прижал пальцы к её растерзанному горлу. Юноша почувствовал, как жизнь уходит из неё мелкими толчками. Такими, какими она покидала профессора вытекая на грязные доски. — Возьми… — её голос был едва слышным хрипом, когда она протягивала ему серебристые нити своих воспоминаний.       Поттер с истинным ужасом смотрел в её угасающие глаза, и всё, что он чувствовал - это всепоглощающие страх и отчаяние. После битвы, когда Кингсли прошептал ему: «Она жива, Гарри, но находится в магической коме. Когда очнется неизвестно.», Поттер бросился к Омуту памяти.       Казалось он просидел там вечность. Гарри видел её детство: грязные и пыльные улицы Коукворта, маленькую девочку в обносках, которая пряталась за мусорными баками от криков пьяного отца. Он видел, как её отец бил мать, и как Северина, еще совсем кроха, пыталась заслонить её своим худеньким телом. Он видел издевательства Мародеров — своего отца, который раньше казался ему героем, а сейчас оказался жестоким школьным задирой. Гарри видел её одиночество на Слизерине, где её презирали за нищету, и как она сама, без учителей, создавала заклинания, чтобы защититься. Поттер видел, как она пришла к Темному Лорду - не за властью, а за защитой, которой у Северины никогда не было. И он видел годы её службы Дамблдору. Годы, проведенные в ненависти к самой себе. Она защищала его, Гарри, каждую секунду, хотя и видела в нем отражение своего мучителя-Джеймса.       Когда Поттер вышел из Омута, он не плакал. Он чувствовал, как в его душе возводится алтарь. Восхищение, горячее и чистое, затопило его. Она была не просто «не так уж и плоха». Она стала святой. Его святой. ***       Она пролежала в коме почти десять месяцев. Гарри перестал жить своей жизнью. Он забросил аврорат, он перестал отвечать друзьям. Каждый день в один и тот же час он появлялся в её палате в Святом Мунго. Сначала это были визиты искупления. Затем - визиты потребности. К шестому месяцу это стало культом.       Он приносил самый дорогой ладан из лавок Косого и Лютного переулков. Гарри сам омывал её руки теплой водой, сам расчесывал её волосы. Он приносил редкие цветы, которые пахли горечью и пряностями, как её характер. Он подолгу сидел у ее кровати, изучая каждую линию ее лица, подмечая её хрупкость. Поттер начал обожествлять её бледность. Для него она стала совершенством — женщиной, которая превзошла человеческую природу через страдание. — Она может не очнуться, мистер Поттер, — говорили целители. — Очнется, — с легкой улыбкой отвечал он с такой убежденностью, что они отступали. — Мисс Сней слишком сильная, чтобы уйти просто так.       Гарри осознал, что влюблен. Но это была не та любовь, о которой пишут в романтических книгах, что в детстве читали ему и Дадли. Это была любовь-одержимость, любовь-поклонение. Когда они были одни он целовал её холодные пальцы, шепча о том, как был глуп и такие обещания, которые напугали бы любого стороннего наблюдателя. Его влюбленность перерастала в культ. Она была его личным божеством, единственным чистым существом в этом лживом мире, который хотел причинить им обоим только боль и страдания. — Скоро, Северина, — шептал он. — Скоро ты очнешься, и мир больше не причинит тебе боли. Я обещаю. ***       В тот день, когда она открыла глаза, Гарри не позволил никому войти в палату, кроме её лечащего врача. Он сам помог ей сесть, игнорируя её испуганный, дезориентированный взгляд. — Поттер?.. — прошелестела она.       Через неделю он забрал её. Гарри действовал стремительно и на опережение. Он не позволил Министерству наложить на неё арест или допросить. Он использовал всё свое влияние Героя Войны, чтобы оправдать Северину Снейп на суде и забрать под свою опеку, заявив, что только он может обеспечить ей безопасность. Поттер перевез Северину в поместье Блэков.       Дом на площади Гриммо преобразился. Гарри наложил чары Доверия, став единственным Хранителем Тайны. Он закрыл камины, запечатал окна так, что из них был виден только вечный золотистый закат. Никто, даже Рон и Гермиона, не мог найти вход.       Поттер выхаживал её с фанатичным усердием. Он кормил её с ложечки, омывал слабое тело, игнорируя попытки протеста и ядовитые замечания. Когда Северина пыталась возражать, Гарри просто прижимал её руку к своему лицу и проникновенно заглядывая ей в глаза, говорил:  — Вам нельзя волноваться, Северина. Мир снаружи… он грязный и злой. — Поттер, вы сошли с ума, — шептала она, когда он расчесывал её теперь уже слишком длинные темные волосы. — Отпустите меня. Я хочу... в Спиннерс-Энд. — Зачем вам туда? Там ничего нет, кроме боли, - его голос был мягким, но в глазах горел фанатичный огонь. — Здесь вы в безопасности.        Он испытывал мучительную, почти физическую ревность при мысли, что кто-то другой может увидеть её в этой слабости — в домашнем платье, с распущенными волосами, пахнущую его ладаном. Он перехватывал её письма, сжигал любые весточки из внешнего мира. Он испытывал мучительную, острую боль, даже тогда, когда вспоминал, как на неё смотрели молодой Дамблдор, Темный Лорд или Люциус Малфой из её воспоминаний. Гарри хотел стереть из её памяти всех, кроме себя. — Вы держите меня в плену, мистер Поттер, — сказала она однажды вечером, когда он кормил её с ложечки. В её голосе уже не было прежнего яда, только тихая печаль. — Нет, — ответил он, касаясь губами её лба. —Я держу вас там, где вам место. В моем сердце. В моей святыне.       Для него Северина Снейп больше не была человеком. Она была его личным грехом и его высшим оправданием. И пока в коридорах дома Блэков стоял густой аромат ладана, Гарри Поттер знал: его божество никуда не уйдет. И он убьет любого, кто осмелится хотя бы подумать о ней. Когда юноша по смотрел на неё, своё божество, он знал, что никогда не позволит ей уйти. Это был его грех, его спасение и его вечное обожание. И пока она была рядом, пока Гарри мог вдыхать её запах, мир за стенами дома перестал для него существовать. Любовь, начавшаяся с ядовитой ненависти, превратила меня в жреца. Теперь я окуриваю её покой ладаном, чтобы заглушить крики совести, твердящие, что это обожествление — мой самый тяжкий грех.