═══════════════════════════

В курилке терапевтического отделения пахло сыростью, старым табаком и безнадёгой. Глеб Романенко сидел на подоконнике, вытянув ноги в дорогих, но давно немытых кроссовках, и задумчиво рассматривал потолок. Семён Лобанов, привалившись к косяку, пытался прикурить сигарету от перегоревшей лампы дневного света. Безуспешно. — Слушай, Глеб, — сказал Лобанов, выплёвывая фильтр. — А ты когда-нибудь думал о путешествиях во времени? Романенко лениво скосил на него глаза. — Сема, сейчас три часа ночи, от меня Софья съехала, мать звонит каждый день с вопросами про свадьбу, которой не будет, а ты меня спрашиваешь про путешествия во времени? — Ну а чё? — не отставал Лобанов. — Вот представь: берёшь и улетаешь куда-нибудь. В прошлое. Или в будущее. Где нет Быкова, нет дежурств, нет этих твоих баб с гипертонией… — В будущем точно есть бабы с гипертонией, — хмуро заметил Глеб. — Болезни никуда не денутся. — Ну хорошо. В прошлое. В Древний Рим. Или в Англию какую-нибудь, к королеве. Сидишь, вино пьёшь, никто тебя не трогает. — Ты в Древнем Риме без антибиотиков сдох бы от ангины на второй день. И вино там было с уксусом. — Какой ты зануда, — обиделся Лобанов. — Я же просто помечтал. А ты? Размечтался бы? Глеб помолчал. Потом всё-таки достал свою сигарету, прикурил от зажигалки (Лобанов завистливо вздохнул) и выпустил дым в форточку. — Знаешь, — сказал он медленно. — Было бы круто. Просто… вскочить в какую-нибудь штуку и улететь. Не думая о том, кто что скажет. Без дураков. — Ну вот, — обрадовался Лобанов. — А говоришь, не хочешь. — Хотеть и мочь — разные вещи, Сема. Машины времени не существуют. Лобанов вздохнул, засунул бесполезную сигарету за ухо и уже собрался сказать что-то ещё про теорию относительности, которую он, конечно, не понимал, но смотрел по телевизору… Как вдруг коридор осветился голубым светом. Свет был глубоким, пульсирующим — не как от лампы, а как от чего-то живого. За ним пришёл звук: скрежет, хрип, надрывный механический кашель, похожий на то, как если бы дизельный двигатель решил спеть арию. Лобанов замер с открытым ртом. — Глеб, — прошептал он. — Ты это… — Вижу, — перебил Романенко, спрыгивая с подоконника и инстинктивно хватаясь за стул. — И не надо меня спрашивать, вижу ли я это. Я это вижу. Прямо напротив входа в ординаторскую, на том месте, где минуту назад был пустой проход, стояла полицейская будка. Синяя. Старая. С табличкой «Pull to open». — Это… — начал Лобанов. — Это из «Доктора Кто», я знаю, — закончил Глеб. — Вопрос не в том, что это. Вопрос в том, как это здесь оказалось. — Может, глюк? — предположил Семён. — У меня сегодня голова болела… — У нас обоих одинаковый глюк? С каких это пор у тебя и у меня одинаковые галлюцинации? — Ну, мы же друзья… — Сема, заткнись. Дверь будки со скрипом приоткрылась. Из неё, споря и отряхиваясь, вывалились двое. Первый — высокий, стройный, в тёмном костюме, узком галстуке и круглых очках. Его тёмные волосы были взлохмачены, как после урагана. Второй — в твидовом пиджаке, подтяжках, с бабочкой и копной непослушных рыжеватых волос. Оба выглядели так, будто только что вышли из лондонского метро, но по пути попали под грузовик. — …Я тебе говорил, не трогай зелёный рычаг! — орал твидовый. — Я говорил — «синхронизация нестабильна»! — А я говорил — «отключи автопилот, пока мы не врезались в гравитационную аномалию»! — парировал второй, поправляя очки. — Но ты же гений, ты же всё знаешь! — Я — Доктор! Я имею право на ошибку! — Мы оба Доктора! И оба дураки, раз доверили навигацию… Они замерли. Увидели Глеба и Семёна. Наступила тишина. В ней было слышно, как из ординаторской доносится тонкий храп Ивана Натановича Купитмана, который уже десять минут спал, положив голову на историю болезни. — А, — сказал твидовый, расплываясь в неестественно широкой улыбке и разводя руками, как фокусник. — Здравствуйте! Я — Доктор. А это тоже Доктор. У нас… творческий подход к именам. Мы путешественники во времени. Не подскажете, какой сейчас год? Глеб медленно достал телефон, набрал номер и сказал в трубку: — Алло? ПНД? У вас пациенты сбежали. Двое. В костюмах. Один с бабочкой. Приезжайте, заберите. — Я не шучу! — твидовый всплеснул руками. — А я не принимаю заказы на дом, — отрезал Глеб. Лобанов тем временем обошел будку вокруг, постучал по стенке костяшками пальцев. — Дерево, — констатировал он. — Обычная фанера. Если это машина времени, то почему она не из титана? И где двигатель? И где выхлопная труба? — Терморазъём внутреннего пространства-времени расположен в нуль-пространстве, — быстро ответил Десятый, — Дерево — это маскировка. Корпус из артронного дерева, между прочим. А теперь скажите: в этой больнице есть что-нибудь странное? Пациенты, которые не поддаются лечению? Медсёстры, светящиеся в темноте? Аномальные показатели электромагнитного поля? Глеб и Семён переглянулись. — У нас Быков дежурит по вторникам, — сказал Лобанов. — Это аномально. Он в прошлую пятницу стетоскопом в пациента запустил. С десяти метров. — Я не про это! — Десятый закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Было видно, что он считает до десяти. — Послушайте, я понимаю ваш скептицизм. Я бы на вашем месте тоже не поверил. Но у меня есть удостоверение. Он полез во внутренний карман пиджака и извлёк небольшой прямоугольный лист. Размером с визитку, с какими-то странными фрактальными разводами по краям, похожими на застывшие молнии. Протянул Глебу. — Читай. Романенко взял бумагу, повертел в руках. Его лицо сначала выражало скепсис, потом — лёгкое удивление, потом — искреннее, хоть и нехотя признаваемое замешательство. — Сема, — сказал он хрипло. — Иди сюда. Лобанов заглянул через плечо. На листке, выполненном изумительной каллиграфией с золотой каймой, значилось: --- «Специальное разрешение на временное медицинское вмешательство. Выдано Межгалактическим Комитетом Здравоохранения (отдел неотложной помощи, подсектор 7). Доктору Джону Смиту разрешается проводить диагностику и лечение на территории любой планеты, в любой временной точке без согласования с местными органами здравоохранения. Подпись: Координатор АНВ, сектор Альфа. Печать: Агентство Небесного Вмешательства. Форма 7-B/Ω. Срок действия — бессрочно». Под текстом парила, медленно вращаясь, маленькая трёхмерная голограмма — золотой глобус с незнакомыми материками и подписью внизу: «Галлифрей». — Фух, — выдохнул твидовый (Одиннадцатый). — Ну, не совсем провально. А то бывает — дашь бумагу, а там пишет «инспектор кроликов» или ещё какая чушь. Не спрашивайте. — Это… подделка, — медленно сказал Глеб, но голос его дрогнул. Он провёл пальцем по голограмме — она была тёплой, бархатистой и явно не была нарисована. В его жизни ничего такого не было. Лобанов выхватил бумагу, повертел её перед глазами. — А где ваш СНИЛС, граждане Доктора? Полис ОМС? Хотя бы справка из туберкулёзного диспансера? — Психобумага, — устало пояснил Десятый. — Она показывает тому, кто на неё смотрит, то, что нужно. Ты видишь лицензию. Твой друг, наверное, видит… что? Лобанов снова уставился на листок. На этот раз текст изменился. Теперь там было написано по-русски, официальным канцелярским стилем: --- «Главный внештатный консультант по аномальным явлениям при Министерстве здравоохранения Российской Федерации. Допуск к объектам повышенной эпидемиологической опасности — бессрочный. В случае сомнений звоните по номеру +7 (495) *** - ** - **. Прямая линия с Комитетом общественной безопасности». Внизу красовалась голограмма двуглавого орла. Которая тоже вращалась. Семён поперхнулся собственной слюной. — Тут даже телефон московский! — он ткнул пальцем. — И герб! Откуда герб?! — Психобумага, — улыбнулся Одиннадцатый, и улыбка у него была такая широкая, что стало немного не по себе. — Она умеет подстраиваться под местные реалии. Теперь вы довольны? — Нет, — ответили Глеб и Семён одновременно. Глеб кинул психобумагу обратно Десятому. — Это всё круто, чуваки. Но у нас ночная смена. Покажите реальную угрозу. Тогда и поговорим. — Хорошо, — кивнул Десятый, и его лицо вдруг стало жёстким, без тени улыбки. — Идите за мной. Он быстро зашагал по коридору, выхватывая из кармана странное устройство — что-то вроде ручки, которая издавала тонкое жужжание и слабо светилась зелёным. Одиннадцатый двинулся следом, размахивая своей, чуть побольше размером. — Куда? — спросил Лобанов, уже догадываясь. — В третью палату, — бросил через плечо Десятый. — Там лежит человек, который если мы не поторопимся, умрёт через шесть часов. Глеб и Семён переглянулись. — Сема, — сказал Глеб. — Если это розыгрыш, я лично откручу Купитману усы. Только он на такое и способен. — Пошли, — вздохнул Лобанов, нашаривая в кармане пачку сигарет. — Всё равно теперь не уснуть. А если уж совсем пруха — увидим что-нибудь интересное. Доктора уже скрылись за поворотом. Только жужжание соников разносилось по пустому коридору. Десятый Доктор вошёл в палату без стука, не включая свет. Одиннадцатый остался в дверях, загораживая проход и одновременно сканируя что-то своим соником. — Это он, — тихо сказал Десятый, склоняясь над койкой. Пётр Степанович, 64 года, пенсионер, поступил с жалобами на слабость и бессонницу. Лежал уже двадцать три дня. За это время у него не изменилось ничего. Давление плясало, температура держалась 37,2, но капельницы, таблетки, уколы — всё проходило сквозь него, как сквозь вату. Быков вчера сказал: «Симулирует, выписать к чёртовой матери». Кисегач не разрешила — материнская интуиция. Сейчас пациент лежал с открытыми глазами. Не спал. Смотрел в потолок. Реагировал только на команды «откройте рот» и «покашляйте», и то механически. — Пётр Степанович, — позвал Десятый, присаживаясь на край кровати. — Вы меня слышите? Можно, я вас послушаю? Никакой реакции. — Он уже три дня вообще не реагирует, — шепнул Глеб, маяча в дверях. — Лобанов ему вчера глюкозу капал, так он сказал: «Не надо, Сёма, я уже не человек». Мы подумали — бред, температура высокая. Одиннадцатый поднёс соник к груди пациента. Тот издал долгий, печальный писк — как плач электронного ребёнка. — Я так и знал, — сказал Одиннадцатый, и юмор из его голоса исчез полностью. — Ни одной болезни. Ни вирусов, ни бактерий, ни рака, ни аутоиммунных отклонений. Он пустой. Его эмоции — страх, боль, безнадёжность, одиночество — кто-то высасывает. Выпивает, как сок через соломинку. — Вы серьёзно? — голос Лобанова дрогнул. Он ещё не до конца верил, но в груди уже начало холодать. — Есть… такая штука? Которая ест чувства? — Есть, — Десятый повернулся к нему, и в его глазах горела та жёсткая, вселенская усталость, которую невозможно сыграть. — Называется Анодофил. Питается страданием. Выбирает больницы, госпитали, дома престарелых. Приходит туда, где люди уже сдались. И доедает их. По кусочку. — И вы хотите сказать, — Глеб скрестил руки на груди, пытаясь вернуть свой привычный сарказм как защиту, — что мы должны просто поверить вам на слово и побежать… что? Спасать мир? — Нет, — Одиннадцатый наконец убрал соник и повернулся к интернам. Его лицо под бабочкой было странно серьёзным. — Мы хотим, чтобы вы помогли нам. Потому что мы — чужаки здесь. Мы не знаем вашу больницу. А вы здесь работаете и видите этих людей каждый день. — И какая нам выгода? — спросил Лобанов, хотя уже понял, что никакой выгоды не будет. Но спросить было надо. — Вы станете Повелителями Времени, — просто ответил Десятый. — На одну ночь. Глеб фыркнул. — Я не буду целовать кольцо и называть вас «милорд». И носки ваши я стирать не буду. — И не надо, — улыбнулся Одиннадцатый, и улыбка у него была почему-то добрая. — Вы просто будете делать то, что умеете лучше всего. Врать, изворачиваться, торговаться и подкупать. Но сегодня — ради спасения людей, а не ради еды из столовой. — И когда вы, наконец, увидите настоящую угрозу, — добавил Десятый, направляясь к двери, — вы перестанете нам не верить. Потому что отрицать реальность можно только до тех пор, пока она не ударит вас по лицу. Он вышел. Одиннадцатый вздохнул, похлопал Лобанова по плечу: — Он драматизирует, да. Но по делу. Пошли. В подвале что-то скребётся уже час. И это не крысы. — У нас в подвале всегда крысы, — буркнул Глеб, но как-то неуверенно. — Крысы не умеют петь на ультразвуке. Одиннадцатый вышел следом, случайно задев плечом дверь синей будки. От этого прикосновения дверь чуть приоткрылась, и из щели полился мягкий золотистый свет. Лобанов заглянул внутрь на секунду. И замер. — Глеб, — сказал он очень тихо. — Она больше внутри. — Не ходи туда, — посоветовал Романенко, подходя ближе. — Потом не отмоешься. Я в прошлом году в рентген-кабинет зашёл — до сих пор вздрагиваю. — Нет, ты не понимаешь. Она огромная. Там… там зал какой-то. С колоннами. — Сема, отойди от синей будки. — Там консоль. Как в сериале. — Сема! Но Лобанов уже переступил порог. И не исчез. Не растаял. Просто стоял внутри, озираясь выпученными глазами, и хватал ртом воздух. Глеб выругался, оглянулся на коридор — Доктора уже скрылись в подвале, и их жужжащие соники затихали вдалеке — и шагнул следом. — Ну ни хрена себе, — сказал он, оказавшись внутри ТАРДИС. — Вот это ремонт. --- — Я не буду нырять в реактор, — заявил Глеб, через десять минут стоя в центре консольной комнаты и с подозрением разглядывая пульт. — У меня халат новый. «Art of Medicine», из Турции везли. — Не надо нырять, — устало ответил Десятый, мелькнув на экране — они с Одиннадцатым уже спустились в подвал, и связь держалась через ТАРДИС. — Просто сидите на месте. Следите за биосенсорами. Если замигает красный — нажимаете большую кнопку. — А что тогда будет? — спросил Лобанов, который уже сидел на корточках у стены и разглядывал странные кораллоподобные колонны. — Не знаю. Наверное, ничего страшного. — О, спасибо, успокоили. — И не курить! — донёсся из динамика голос Одиннадцатого. — Я даже не доставал! — обиженно ответил Лобанов, пряча пачку обратно в карман. — Вот гады, они что, видят? — ТАРДИС чувствует запах табака за три коридора, — пояснил Десятый. — Она чувствительная. — Машина времени с нюхом, — констатировал Глеб. — Отлично. Сема, запомни этот день. Мы видели всё. Одиннадцатый сунул в руки Глебу психобумагу (которая мгновенно трансформировалась в «Удостоверение сотрудника санитарно-эпидемиологической службы РФ»). — Если кто-то из персонала спросит, кто вы и что делаете в больнице в три ночи — показывайте это. — А что там написано? — спросил Глеб, разглядывая голограмму с новым двуглавым орлом. — То, что человек захочет увидеть. Если это ваш главврач — она увидит приказ из департамента. Если санитар — пропуск на склад. Если пациент — удостоверение участкового. — А если Купитман? — спросил Лобанов. — Он увидит, что мы его племянники и должны ему тысячу рублей? — Психобумага не работает на людях с полным отсутствием воображения, — хмуро ответил Десятый. — Так что с этим вашим… Как его? Купитманом? Разбирайтесь сами. — Так я и знал, — вздохнул Лобанов. — Ладно. Что делать-то? — Сидеть здесь, — голос Одиннадцатого стал серьёзным. — ТАРДИС будет сканировать коридоры. Как только увидит Анодофила — запищит. Мы в подвале найдём гнездо. Как только вы услышите три длинных сигнала — нажимаете кнопку. Только не раньше. — А если мы не нажмём? — спросил Глеб. — Тогда тварь сожрёт всю больницу до утра. Включая вас. Включая вашу маму, между прочим, — это уже лично Романенко. И медсестру вашу, Любу, которая вас кормит. Глеб побледнел. — Ты мог бы и помягче. — Некогда. Конец связи. Экран погас. ТАРДИС загудела тише, погружаясь в спящий режим. Только золотистый свет пульсировал в такт чему-то невидимому. Глеб и Семён остались вдвоём. Прошла минута. — Ну, — протянул Лобанов, всё-таки вытаскивая сигарету и зажигалку. — Охраняем машину времени. Курить нельзя, бегать нельзя, кнопку нажимать рано. Тоска зелёная. — Сема, ты видел этого мужика в третьей палате? — спросил Глеб, прислоняясь к консоли. — Он и правда… пустой. Я вчера заходил анализы переписать — он на меня посмотрел. И… ничего. Как на стену. — Ага, — Лобанов затянулся, выпустил дым в потолок — ТАРДИС недовольно зажужжала, но не выключилась. — Я к нему три дня хожу. Сначала шутил, потом злился, потом жалко стало. А сегодня… Сегодня я ему глюкозу капал. Думал — пьяный. А он, может… — Может, правду сказал, — закончил Глеб. — Сема, а нам-то что делать? Мы какие-то Повелители Времени, блин. Ничего не умеем. — Нажимать кнопку, — философски заметил Лобанов. — Это я умею. Я в «Counter-Strike» в 2007 году так научился, до сих пор пальцы помнят. — У нас точно всё получится? — Глеб, у нас выбора нет. Либо мы сейчас поверим двум психопатам из синей будки, либо завтра придём на смену, а у нас вся терапия пустая. — Ты умеешь ободрять, — вздохнул Глеб. — Я врач, — пожал плечами Лобанов. — Это часть работы. Они замолчали. Экран засветился снова — теперь на нём был подвал, и Доктора, пробирающиеся между старыми трубами, и тень. Большая, многоногая, скребущаяся по стенам. У неё не было чёткой формы, но от неё исходило физическое, почти осязаемое ощущение голода. Голода, который хотел сожрать не пищу, а крики, слёзы, страдание, всю ту боль, которую копила эта больница за сорок лет работы. Лобанов выронил сигарету. — Глеб, — прошептал он. — Это не крыса. Глеб, забыв о лени, вскочил на ноги и уставился на экран. — Они не врали, — сказал он. — А ты сомневался! — Я всегда сомневаюсь, Сема, это моя работа! В динамике раздались три длинных сигнала. — Кнопка! — заорал Лобанов. — Жми! Глеб, трясущейся рукой, нажал большую красную кнопку на пульте. ТАРДИС взревела. Звук, похожий на слоновий рёв, прокатился по коридорам больницы, заставив задребезжать стёкла в ординаторской. Тень на экране дёрнулась, замерла, потом дёрнулась снова, завизжала — и застыла, буквально вмороженная в стену подвала, как муха в янтаре. — Получилось, — выдохнул Глеб и сел на пол. — Сема, у меня сердце сейчас остановится. — Быков сказал бы — «это просто невроз», — заметил Лобанов, тоже сползая по стене. — Но Быкова здесь нет. А есть мы. И мы только что, блин, спасли мир. — Нажав одну кнопку. — Самую важную кнопку в нашей жизни, Глеб. Гордись. Доктора вернулись через полчаса. Они были покрыты серебристой слизью, жутко гордые собой и при этом умудрялись спорить. — …Я же говорил, нужно было обходить слева! — Это ты свернул не туда, я шёл по показаниям! — Показания врали! — Показания не могут врать, это показания! Увидев Глеба и Семёна, сидящих на полу ТАРДИС (Глеб — обхватив колени, Лобанов — жуя засохший пряник, найденный в недрах консоли), они замолчали. — Паразит нейтрализован, — объявил Десятый, оттирая пиджак платком. — Отличная работа с кнопкой. Вы спасли больницу. — Мы никого не спасали, — буркнул Глеб. — Мы просто нажали кнопку, когда вы сказали. — Это и есть спасение, — улыбнулся Одиннадцатый. — Вовремя сделать то, что просят. Не каждому дано. Лобанов хотел съязвить, но вспомнил лицо Петра Степановича — бледное, застывшее, с пустыми глазами — и не стал. — Он выживет? — спросил он вместо этого. — Да, — кивнул Десятый. — Утром проснётся голодный и злой. Как нормальный человек. Полежит ещё пару дней, и выпишется. Скажете ему, что был кризис, и мы его вытащили. Скажете… что он победил. — А как же вы? — спросил Глеб, поднимаясь на ноги. — Вы улетаете? И всё? — И всё, — подтвердил Одиннадцатый. — Мы не должны здесь быть. Это временная аномалия. Нас ждут… другие дела. Важнее. — Важнее, чем целая больница? — удивился Лобанов. — Не важнее. Просто… другие, — Десятый посмотрел на него, и взгляд был такой, что Семён почувствовал: этот человек видел гибель миров. И всё равно каждый раз возвращался. — Ладно, — сказал Глеб, протягивая руку. — Спасибо. Что прилетели. Что сказали. Хотя мы всё равно сначала не верили. — Это нормально, — Десятый пожал его руку. — Здоровый скептицизм — признак хорошего врача. — А вы… вы настоящие врачи? — спросил Лобанов, пожимая руку Одиннадцатому. — Мы — Доктора, — ответил тот с улыбкой, в которой было что-то детское и бесконечно усталое одновременно. — Это значит — мы обещали помогать. Всегда. Даже когда не просят. Они нырнули в ТАРДИС. — Allons-y! — крикнул оттуда голос. — Geronimo! — ответил другой. Синяя будка загудела, заскрежетала, засветилась — и исчезла. На полу осталось только маслянистое пятно и забытая кем-то пуговица. — Глеб, — сказал Лобанов, глядя на пустоту. — А? — Нам это не приснилось? — Не знаю, — ответил Романенко, доставая телефон. — Но я записал разговор на диктофон. На всякий случай. Если что — Купитману покажем. Он тоже псих. Пётр Степанович проснулся в 7:15 утра. Попросил есть. Впервые за три недели. А на столе у Ивана Натановича Купитмана, который проснулся от того, что у него на голове кто-то оставил незнакомый твидовый пиджак, лежала маленькая стеклянная сфера. Внутри неё пульсировал слабый золотистый свет. К бумажке, приколотой к сфере, была приложена записка, написанная от руки шариковой ручкой: --- «Спасибо за ночь, Повелители Времени. Боль проходит. А хорошие воспоминания— нет. Помните об этом. P.S. У вас отличный газон. Серьёзно, лучший в этом секторе галактики. Ваши Доктора (№10 и №11)». Лобанов прочитал записку, хмыкнул и сунул сферу в карман халата. — На память, — сказал он на вопросительный взгляд Глеба. — Думаешь, они ещё вернутся? — Не знаю, — честно ответил Лобанов. — Но если вернутся, я им покажу, как надо торговаться. В прошлый раз мы дешево отделались. Кнопку нажали — и всё. А могли бы попросить у них что-нибудь крутое. Ну, например… — Например? — Например, чтобы ТАРДИС сама заполняла истории болезни. Глеб задумался. — Слушай, — сказал он. — А это идея. И анализы чтобы переписывала. И чтобы кофе варила. — И сигареты чтобы выдавала, — мечтательно добавил Лобанов. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Впервые за эту долгую, странную, нечеловечески тяжёлую ночь. За окном всходило солнце. И в больнице было тихо.