Часть 1

      Я сижу за столом в телефоне, уныло листая такую одинаковую ленту в инстаграм. Остальные в этот момент произносят штамповые поздравления в отцовский адрес, желая ему благодарных детей, крепкого здоровья и что там ещё говорят в тостах на день рождения. А затем залпом выпивают бокал игристого под громкие, для столь маленькой гостиной, аплодисменты гостей.       Мне, как всегда, не интересно. Я не люблю эти дни, в которые все дарят какие-то грошовые подарки и с лицемерной улыбкой на губах восхваляют тебя и говорят, как сильно любят и ценят. Иезуиты.       Я присутствую лишь по настоятельной (вполне убедительной) просьбе матери: «Выскажи хоть каплю уважения, неблагодарный ребёнок».       Даже не удосуживаюсь оглядеть присутствующих здесь — всё равно добрую половину из них не знаю. Но отчетливо слышу подзапыхавшийся, задавленный баритон дядюшки Виктора, голос которого бьёт не только по ушам, но и в голову. Дядя такой же дотошный до таких посиделок, как мама до уборки в моей комнате. Заканчивая свой поздравительный монолог, подбадривающе говорит мне:       — Джинни, твоя очередь поздравить своего любимого папочку.       Он протягивает мне бутылку из тёмного стекла, — я и забыла, что дядя каждый праздник, особенно в дни рождения, пускает по кругу алкоголь как самую потаскушную стерву на вписке. Говорящий в свою очередь должен изобразить микрофон, а потом разлить всем вино в бокалы.       Оторвавшись от телефона, я уставляюсь сначала на бутылку, которую дядя старательно мне впихивает, как раздражающие продавцы сувениров охренительно дорогой магнитик, а потом и на него. Его воодушевлённый взгляд походит на взгляд кота из Шрека, которого мой младший брат пересматривает чуть ли не каждый день. Я почти принимаю бутылку, а вместе с ней и такое обязывающее право говорить хорошие слова, но вовремя еле заметно мотаю головой, отгоняя от себя пресловутых стеснение и боязнь кого-то обидеть. Выдаю тихое, но твёрдое:       — Нет.       Я вам, блин, что, тамада?       — Джин, — шепчет мама, сидя напротив через стол, и я уже успеваю облегченно выдохнуть, что она не рядом, иначе шлепнула бы, — не позорь семью, — хорошо, что все уже захмелевшие и не особо обращают внимание на тосты и разборки, кому же достанутся шлюховатые бутылки.       Отлично! Я ещё и пятно стыда в этой семье.       — Мне звонят, — вру я, так злостно сжимая в руке телефон и едва сдерживая гнев, что закипает внутри и обжигает грудь. — Я вынуждена вас покинуть, — напускаю на себя опечаленное лицо, чуть выпячивая нижнюю губу и сводя бровки домиком.       Лицемерно — поддерживая имидж этого праздника — кланяюсь всем и одновременно пячусь, чтобы быстро скрыться в тёмном коридоре и уйти как можно дальше от этой клоунады о любящей и дружной семье.       Я уже знаю, что мне чуть позже влетит за «выходку» — как называет это мать.       Хочу со всей силы хлопнуть дверью, как подростки в этих тупых неправдивых сериалах, но вместо этого тихо прикрываю её. Не хочу нацепить на себя клеймо безалаберности и неуважения в семье, не хочу стать ещё большим изгоем. Я бы это сделала, родители бы снова всё уладили, сказав что-то вроде: «это её компания (которой, кстати, нет) так плохо на неё влияет, а вот мы в своё время…»; чем отвлекли бы внимание и унизили своего ребенка, выставив себя в лучшем свете. Ну, и самого-лучшего-единственного-неповторимого сыночка, конечно же.       Остановившись у двери, глубоко вдыхаю и прикрываю глаза, чтобы успокоиться. После этого мой телефон в один бросок оказывается на кровати, отскакивает от неё и безнадёжно падает на пол. Я сдавленно, чтобы никто не слышал, выкрикиваю:       — Кретины!       Обессиленно сползаю по двери на пол, и злость медленно уступает место преследовавшему меня с шести лет чувству детской обиды. И то, с какой маленькой скоростью это происходит, невольно заставляет вспомнить «Головоломку», и представить, как Печаль уводит Гнев с панели управления. Губы дрожат от того, что я до сих пор яростно их поджимаю, — Гнев забыл «договорить» — запихивая слёзы в дальний угол. Хотелось бы поплакать, нажаловаться Луи, но это позже.       Я знаю, что сейчас с разборками придёт мать, и мы будем шепотом орать друг на друга. Она заберёт у меня телефон, ноутбук, и скажет не выходить из комнаты сутки. Я же, бросив ей в спину ядовитое «ненавижу», закрою дверь на защёлку и упаду плакать в кровать.       Мама не заставляет себя долго ждать. Ручка двери начинает дёргаться, и я уже слышу недовольный и злой голос матери:       — Джин. Открой.       Отползаю от двери, вытирая глаза, чтобы убрать вырвавшиеся слезинки, и встаю на ноги. Высоко задираю голову и с каменным выражением лица смотрю на зашедшую маму.       — Давай уже без прелюдий, — слегка надменно говорю, закусив щёку. — Начинай, — грустный хмык, слетевший с моих губ, кажется, слышен только мне, из-за чего я мысленно выдыхаю.       — Джин, — устало вздыхает она, — милая, я же просила тебя, — как ни странно, она не кричит, а просто разговаривает.       Вспоминаю, что такое уже было, и понимаю, что это ненадолго. Горло будто подвязывает изнутри, как мясники туши животных, на крюки.       Мне больно, но я изо всех сил терплю, сжимая внутри эту старую обиду, обрастающую всё новыми и новыми слоями. Это делает её крепче — с каждым разом броня всё толще и толще.       — Ты просила посидеть с вами за одним столом, но никак не унижаться и лицемерить, — я стискиваю зубы, стараясь не провоцировать маму, и надеюсь, что выходит не так паршиво, как я думаю.       Она опускает глаза — думает, что сказать, но видит валяющийся на полу телефон. Я смотрю на неё отстранённо, а внутри пылает ненависть к семье и желание порвать все отношения к чертям, но вера в лучшее, в хорошее, что вселяет мне Луи, останавливает меня каждый раз.       Мать обречённо хмыкает и подбирает телефон, показывая мне:       — Тогда…       — Да, забирай, — высокопарно перебиваю я. Хочу, чтобы она поскорее ушла отсюда. — Ноутбук на комоде у двери.       Её брови в удивлении дёргаются, но в следующую секунду я отворачиваюсь и иду к кровати, чтобы сесть.       — Ты сама отказалась от празднования ещё в десять лет, помнишь? — нарочно напоминает мать, и это, я чувствую, предпоследняя капля.       — Да.       — Тогда нечего так психовать.       Всё, достала.       — А ничего, что после рождения Саймона вы откровенно жмотили на мои дни рождения? Ничего, что все дети ходили на вечеринки, а я нет, будто чумная забитая собака? Ничего, что приглашать всех взрослых — это удел ваших праздников, а не моих? Ничего, что из-за этого я стала изгоем не только в семье, но и в обществе. У меня нет друзей, мне не с кем проводить время, и в этом виноваты вы. Вы, а не я. Обеспечили бы после рождения Сая мне нормальное детство, да даже оставили бы неизменным, каким оно было до брата, я бы не выросла «неблагодарной малолетней сучкой», которая ненавидит своего младшего брата, а вместе с тем, и и всю сем… — я вовремя затыкаюсь, потому что продолжи я, мать меня убьет.       Она уже уставилась на меня. Ей не хватает лазера из глаз, как у Тая Шеридана из Людей Икс, чтобы испепелить меня одним лишь взглядом. Хотя и без лазеров этих глаз до усрачки боишься.       — А как же твой Луи? — фыркает она, держа одной рукой сразу и ноутбук, и мой телефон, а второй готовясь захлопнуть дверь.       — Его даже не смей трогать, мама, — чеканю я, когда с её уст слетает имя моего единственного и лучшего друга. — Он — единственный, кто даёт мне какую-то моральную поддержку, кто может выслушать, не читая лекций и не обвиняя меня в безответственности и плохом характере, не убивая во мне ребёнка… — я не договариваю, потому что всё это — пустая трата слов. Она как не меняла своей точки зрения, так и не поменяет.       — Продолжай, я внимательно слушаю, — безэмоционально говорит она, и я вижу, что её рука, которой она сжимает дверную ручку, побелела от силы, с которой она это делает. Ещё одно моё слово, и эта ручка полетит ко всем чертям. Причем отдельно от двери.       Из-за полумрака в комнате я не вижу глаз мамы, но бьюсь об заклад, что они горят чёрным пламенем гнева.       — Тебя гости заждались, мам, — отмахиваюсь я и тут же жалею — вторая рука, с моим телефоном, белеет так же, как и левая. Внутри меня нарастает паника, отчего я сдавленно сглатываю, но пьяненький и весёлый голос дяди Виктора отвлекает разгневанную мать:       — Оливия, дорогая, твоя очередь говорить поздравление, — они всё ещё шлюхают бутылки. Это мне на руку.       И эти его замашки и тупые приколы впервые спасают меня, потому что мама закатывает глаза и с наигранной услужливостью отвечает:       — Иду! — затем обращается ко мне, уходя. — С тобой мы ещё договорим, юная леди.       Как только мама закрывает дверь, я сразу же бегу к замку и, кашлянув пару раз, проворачиваю защелку. Вслед раздаётся характерный звук, и создается ощущение, будто внутри что-то треснуло. Опять.       В лёгкие будто тонкой струйкой вливают кипяток, обжигая их и выдавливая весь воздух. Грудь сжимает, и она полыхает в обжигающе-сухом огне, я не могу вздохнуть — мне кто-то перекрыл кислород. Понимаю, что это снова астматический приступ.       Как же восхитительно, когда во время дней рождения кого-то из нашей семьи у меня начинается обострение.       Ринувшись к прикроватной тумбе, открываю верхний ящик и среди бесконечной кипы тетрадей, листков, новых кисточек для рисования и другой канцелярии ищу этот злосчастный ингалятор. Я давно не пользовалась им, и теперь даже не представляю, где его искать.       В панике пытаюсь хоть немножко глотнуть воздуха, но становится только хуже. Мои руки на глазах белеют и начинают трястись, как у наркомана при ломке. Ну, да. Как-то перед сном я лежала и думала, а что если кислород — это наркотик? Мы ведь не можем без него жить — логично же.       Голова скоро начнет кружиться как чёртово колесо обозрения, потому что сейчас она лишь только отъезжает от дома — за крышей, видимо — и едет на этот астральный парк аттракционов.       Чувствую на лице мокрые и холодные дорожки слёз, когда копаюсь своими отсыхающими руками в последнем, третьем, ящике. В этот момент перед глазами расстилается блёклая белёсая пелена. Я едва не теряю сознание.       Страшно…       Помогите…       В последний момент очень слабо чувствую рукой скруглённую пластиковую коробочку, и в остатках сознания промелькает понимание, что это и есть моя спасительная цель. Хватаю ингалятор и уже по инерции запихиваю его в рот. Сжимаю, чтобы пшикнуть лекарство себе в горло — жидкость пробивает невидимую стену и возвращает умение дышать.       Сделав такой желанный вдох, мнимый кипяток в лёгких испаряется и оставляет такого же происхождения горячий песок, поэтому меня забивает кашлем. Горло ободрали кошки, и помимо остро-ноющей боли я чувствую омерзительно-солоноватый привкус крови. Сердцебиение приходит в норму, голова перестаёт ехать и в глазах больше не плывёт. Каждый следующий вдох становится проще предшествующего, и можно с уверенностью сказать, что приступ благополучно ретируется. Я с ликованием могу его подразнить: «не в этот раз, дорогой».       Я, конечно, хотела сдохнуть, но не так. Иначе Луи меня убьёт. * * *       Просыпаюсь от надоедливого и звонкого стука в окно. Реальность приходит ко мне не сразу, но это происходит довольно быстро. Через несколько минут, спустя большое количество тихих, но аккуратных стуков, я убеждаюсь, что это мне не снится.       Открываю глаза и оглядываю комнату, погруженную во тьму. Мой взгляд устремляется на тикающие часы со слабой подсветкой, и я вижу, что время далеко за полночь.       Стук повторяется, и я приподнимаюсь с кровати, чтобы посмотреть в окно у изголовья. Приоткрываю штору и пытаюсь вглядеться в такой надоевший пейзаж за окном. Свет уличного фонаря тускло освещает пустынную дорогу перед домом, и этот светлый столб иногда вселяет страх, что в один момент под ним что-то или кто-то появится, как в этих старых ужастиках про призраков и фантомов.       Перед глазами, совсем близко, появляется чья-то рука, и это настолько неожиданно, что я вздрагиваю от испуга, вылившегося на меня ледяной водой. Костяшкой указательного пальца чумной гость барабанит в окно. Уже догадываюсь, кто может так поздно прийти, кто обычно так поздно приходит, но убеждаюсь окончательно, когда вижу тату числа «28» на пальцах.       — Ты пришёл, — шепчу я самой себе, расплываясь в самой идиотской радостной улыбке.       Подскакиваю с кровати и забираюсь на огромный подоконник, оперевшись ладонью на толстое стекло. Смотрю вниз — дом стоит высоко над землёй, — и вижу каштановые взъерошенные волосы. Стучу в ответ, облокотившись на окно и меня тут же встречает взгляд кристально-голубых глаз. Лицо Луи озаряет широкая улыбка — настолько, что мне кажется, будто смеётся надо мной, но я отгоняю от себя эти мысли. Он мой друг.       — Услышал крики о помощи и решил не проходить мимо, — говорит он, когда я открываю окно.       — Я снова болтаю во сне, верно? — я усмехаюсь, вспоминая, как Луи часто стебал меня насчёт этого.       — Как ты? — он берёт меня за руку и крепко сжимает её. Отвожу взгляд и закусываю щеку — понимаю, что лучше рассказать, но я так часто жалуюсь ему на жизнь, что становится стыдно. Я отвела ему участь жилетки с первого дня нашего знакомства. Это избивает меня изнутри снова и снова, до онемения конечностей.       — Всё хорошо, — вру я, натянув самую непринуждённую улыбку. По тому, как Луи поджимает губы, понимаю, что скрыть обиду и боль за напускной радостью от него не выйдет.       — Твоё счастье — часть моего счастья, Оливка. Лгать ты не умеешь, — меня никто, кроме Лу не зовет по второму имени, данному в честь мамы.       Я всегда пресекала любые попытки кого угодно назвать меня «Оливия», потому что ненавижу этого человека и его имя, не хочу стать похожей. Томлинсон сумел сделать его нашей фишкой, немного изменив форму. Теперь я — то, что он любит, а я ненавижу.       — Не тебе, — уточняю.       — Именно, — соглашается Луи. — Так… Могу ли я зайти?       — Может, мне выйти? — усмехаюсь я, наклоняясь к нему.       — В окно? — он удивлённо смотрит на меня.       — В окно, — он не понял моей шутки. Возможно, так и лучше, иначе меня бы ждал укоризненный взгляд и снова это недовольное «Джинни».       Я сажусь на колени на подоконнике и, уперевшись руками о водоотлив, тянусь к Луи. Он подхватывает меня за подмышки и вытаскивает из комнаты, ставя на каменную тропинку в палисаднике.       — Может, дашь мне его хотя бы прикрыть? — киваю на полностью распахнутое окно, намекая, чтобы Луи приподнял меня.       Он картинно закатывает глаза и цокает, но обхватывает меня за талию и поднимает наверх. Я тихо смеюсь, потому что опять играю роль Энди Дюфрейна и устраиваю побег из тюрьмы. Даже несмотря на то, что сегодня произошло, настроение сейчас приподнято, и я почти забыла о своих проблемах.       Именно в этом и заключается чудодейственное свойство дружбы с Луи Томлинсоном.       Он опускает меня и сразу же крепко обнимает, сцепив руки за моей спиной в замок. Я зарываюсь носом в его серое худи, которое пахнет его духами — моими любимыми. Луи целует меня в макушку, а затем поднимает мою голову двумя пальцами и легко щёлкает по носу, отчего я морщусь и забавно фыркаю.       — Рассказывай, — наигранно-менторским, но в то же время, ласковым тоном говорит он, хватая меня за руку и уводя прочь от дома.       — Зачем ты пришёл? — с интересом спрашиваю я, глядя на него сбоку и рассматривая его идеальный профиль. И в очередной раз понимаю, что с ним не сравнится никакой Джонни Депп или Леонардо ди Каприо.       — Я помню, что у твоего отца был день рождения, и ожидал, что случится что-то, — вижу, как напрягается его челюсть, ещё чётче очерчивая такие идеальные скулы, и чувствую, как он сильнее сжимает мою ладонь. Мне становится немного больно, поэтому я отвожу взгляд на пустынный асфальт, но терплю.       — С чего ты взял, что что-то произошло? — хмыкаю я, пиная один и тот же камушек на дороге.       — Ты не отвечала мне, — продолжает Луи, — значит, у тебя не было доступа к телефону. А этого ты лишаешься лишь в одном случае.       — Когда его забирают, — говорим мы в один голос.       — А забирают его лишь тогда, когда вы ругаетесь, — слышу тяжёлый вздох Луи, который под звуки наших немного шаркающих шагов по пустынному асфальту в тишине кажется обречённым.       — Ну, подумаешь, покусались немного, — стараюсь не подавать виду, что мне не всё равно, — с кем не бывает.       — Я не буду приводить в пример другие семьи, — чеканит он, отпуская мою руку и обхватывая за плечи.       Он никогда не говорит мне, что у него с родителями и сестрой всё хорошо — я это знаю. Я вижу, насколько разнятся наши жизни, и мне этого достаточно. Признаться честно, да, я завидую. Но не виню кого-либо в том, что у меня так, а у другого иначе. Просто так нужно, так получилось. Это жизненные испытания, выпадающие нам методом лотереи, которые рано или поздно окупятся. Ну… признаться честно, у меня уже окупаются.       — Так что было? — он обходит меня спереди и преграждает путь. — Оливка, я хочу знать, — мы останавливаемся под столбом тусклого белого света фонаря и я снова могу чётче видеть его прекрасное лицо, от которого невозможно оторвать взгляд, потому что… потому что Луи прекрасен.       — Лу, — вздыхаю, поджимая губы, и заглядываю в его голубые глаза, которые сейчас отдают холодным синим цветом — Луи зол, но не на меня. На моих родителей и брата, — всё было хорошо, пока дядя Виктор не пристал ко мне со своими призывами поздравить отца. Я и так сидела там из последних сил.       — Надо позвать его в гейский стриптиз-клуб, — твёрдо говорит Луи, а я удивлённо вскидываю брови. Как связан гей-клуб и дядя Виктор? — Пусть его пустят по кругу, как и его любимые бутылки с алкоголем в дни рождения.       — Луи! — прикрикиваю на него и толкаю в плечо. — Он, конечно, хреновый тамада, но не настолько, чтобы так его наказывать.       — О, не сомневайся, его накужут очень ласково, — я усмехаюсь.       — Это слишком, Луи.       — А мне кажется, вполне справедливо, — он резко дёргает головой, отчего на один глаз ему падает прядка. И, Господи, он жутко красив.       — Тебе кажется, — подмечаю я, убирая прядь светлых волос с его лица. Слегка касаюсь кончиками пальцев его кожи и чувствую обжигающее тепло — Луи горяч не только метафорически.       Резкий порыв ветра обжигает лицо и пробирается не только под одежду, но и под кожу. Неприятные мурашки бегут по телу, я съёживаюсь и вздрагиваю, и только теперь, после прикосновения к Луи, чувствую, насколько холоден сентябрьский ветер.       Ничего не спрашивая, Луи хватает воротник худи и стягивает с себя кофту, протягивая мне. Я вопросительно смотрю то на одежду, то на Луи.       — Надевай.       — Но…       — Джин, не спорь.       Когда Луи говорит в таком жёстком тоне, то я невольно подчиняюсь ему. Ненавижу и боюсь, когда на меня кричат. Сразу хочется убежать и заплакать. Если бы он не был мне дорог, то я начала бы огрызаться, ругаться и кричать в ответ, но делать это с ним мне откровенно страшно.       Я принимаю худи, и в нос бьёт такой родной запах парфюма с нотками мяты, когда я надеваю его поверх своего тонкого бомбера. Луи внимательно наблюдает за тем, как я закатываю рукава его кофты, которая даже скрывает мне колени, и достаю волосы из-под воротника. Он подходит ко мне и, почему-то стараясь не смотреть мне в глаза, поправляет капюшон, потом наклоняет голову набок и с каким-то интересом разглядывает меня, расплываясь в по-детски наивной улыбке.       — Тебе идёт, — замечает Луи. Я делаю шаг назад, потому что саранча (не бабочки, к огромному сожалению) ненасытно пожирает всё внутри. Брезгуя лишь пониманием того, что Луи — больше, чем просто лучший друг, они оставляют меня наедине с этой мыслью.       Делаю ещё шаг и запинаюсь о свою же ногу, падая задницей на холодный сырой асфальт. В следующую секунду слышу, как Томлинсон пытается подавить смех, но, вынуждена признать, у него это хреново получается.       — Я хоть и сногсшибателен, но не настолько, — он протягивает мне руку, но я фыркаю и отбиваю её, надувая губки как обиженный ребёнок.       — Завались, — стараюсь не засмеяться, но всё же расплываюсь в улыбке и издаю чуть грустный смешок. Понимаю, что испортила момент. Я могла бы признаться ему. Могла бы сказать, что он для меня значит и как я хочу быть честным с ним, но мне в очередной раз придётся искать другой подходящий момент.       Я не думаю, что Луи настолько слеп и не видит, как я отношусь к нему. Он может отрицать это, думать, что его догадки очередное преувеличение или всё это — сплошное наваждение. Но он видит всё. А спросить его прямо я пока что не могу. Не хочу портить то, что у нас есть. Боюсь сделать это.       Поднимаюсь на ноги и отряхиваюсь от… от неловкости — дороги моют с мылом два раза в неделю, и сегодня был как раз тот второй раз, когда асфальт полностью чист, и нет даже опавшего листочка, чтобы он прилип к мягкой ткани.       Что-то падает из кармана бомбера, звонко ударяясь о землю, когда я делаю шаг к Луи, чтобы в шутку ударить его. Он пригвождает взгляд к упавшему предмету, и до меня доходит, что это ингалятор, который я сунула в карман после того, как ликвидировала приступ.       Светлые, добрые голубые глаза вмиг становятся тёмными, наполненными злостью — как ясное небо в погожий день внезапно застилают иссиня-чёрные тучи — и я уже не знаю, на кого он рассердился. В ужасе открываю рот и хватаю ингалятор, спрятав его за спину. Будто я этим движением сотру ему память как чёртовым нейтрализатором.       — Джинни, умоляю, скажи, что мне показалось, — он сжимает челюсть, что видно по напрягшимся скулам, а вместе с этим — и кулаки до побеления костяшек.       — Если тебе так будет легче, — виновато пожимаю плечами. Будто именно на мне висит тяжёлый груз — причина, по которой у меня началась психологическая астма, причина, по которой у меня вновь произошёл приступ; за долгие месяцы отсутствия даже намёков на него.       Воздух накаляется до предела настолько, что я слышу звук потрескивающих разрядов тока. Не электрического, нет. Тока, который возникает при страхе, пронизывающем до закромов души, при чувстве вины, верёвкой обвивающем шею, при положении, когда ты связан всеми чувствами сразу, словно Сальваторе верёвками, пропитанными вербеной.       Мне кажется, что мои барабанные перепонки лопнут из-за червоточной тишины, если кто-то из нас не скажет что-нибудь, но мои голосовые связки парализованы, поэтому я всеми силами пытаюсь «громко думать», чтобы Луи сказал хоть что-то, но, увы, я не состою в организации ЛВЧ и не имею каких-то особых привилегий, поэтому все мои мечты и планы рушатся карточным домиком.       Томлинсон глубоко и тяжело дышит, пытаясь успокоиться. Я вижу, как он изо всех сил старается не терять самоконтроль, чтобы не напугать меня. Знает, что я боюсь его, когда он рассержен.       Я смотрю на его руки, на которых паутиной вздулись вены, и бросаю короткий взгляд на глаза — они до сих пор тёмные, но уже не настолько, как пару минут назад.       — Джинни, — низким, хрипловатым голосом зовёт он и сглатывает, скорей всего, тот комок злости, который отчаянно вырывался наружу, — у тебя снова был приступ? — я слышу по тональности голоса, что Луи уже в более нормальном состоянии, и я теперь тоже. По крайней мере, чтобы неуверенно кивнуть, подтвердив его столь очевидную догадку.       До моих ушей доносится еле слышный рык, он срывается с места, шагая туда-сюда, и запускает пальцы в волосы, чуть дёргая их. Отчасти, именно из-за этого я и не любила говорить ему о каких-то проблемах и ситуациях, о которых уже забыла — Луи попусту тратил на это драгоценные нервы.       Эти его действия продолжаются не более минуты, но для меня смотреть как он переживает — ужасная пытка, длящаяся целую вечность, от которой чувство вины даже за своё собственное существование затягивает петлю на шее и выбивает из-под ног табуретку.       — Лу, не переживай за меня. Всё ведь теперь хорошо, — шепчу я, но достаточно громко, чтобы он услышал это в тишине, окутывающей нас. Она даёт столь трепетное и чуть даже субтильное ощущение того, что в этой Вселенной мы одни, вдвоём. И нас никто не потревожит.       Но его мысли крутятся далеко не только вокруг меня. Держу пари, он сейчас проклинает каждого члена моей семьи, и почти только это мешает нам полностью окунуться в эту иллюзию уединённости.       — Да, пока что хорошо. Хорошо до тех пор, пока ты со мной. Пока не вернулась в тот адский дом, к этой семейке Аддамс, которым в упор плевать на чувства их собственного ребёнка, сестры, внучки, племянницы. В дом, где ты прислушиваешься к каждому шороху, где ты научилась, чёрт возьми, различать шаги каждого, кто ходит в другом конце дома. В дом, где ты не чувствуешь себя дома, — я слушаю крик Луи, который как гром среди ясного неба разносится по округе. Мне становится страшно. И вовсе не потому, что он говорит правду, а потому, что он кричит, пусть и не на меня.       Луи никогда не кричал в моём присутствии, а сейчас его настолько доконала вся эта история, что он сорвался.       Тупое ощущение колющего и перекрывающего воздух чувства — какое я испытывала лишь по отношению к Лу и ни к кому больше. Мне кажется, что его достала не только моя семья, но и я сама, как главный герой каждодневной вакханалии.       В животе больно колет, как будто легла на иголочную подушечку, колени дрожат и я вот-вот упаду. В глотке в считанные секунды образуется комок, больно царапающий изнутри, и я не могу его проглотить, потому что страх сковал каждую клеточку тела в толстые неразрывные цепи. Зубы стучат, потому что мне становится холодно. Не знаю, то ли от голоса Томлинсона, что впервые за долгие годы общения повысился, то ли от того, что Лу не рядом, а стоит в паре метров, и это подталкивает на мысль, что он устал терпеть меня.       Глаза застилает мокрая пелена, делая всё расплывчатым — понимаю, что неминуемо заплачу. Начинает тошнить, и дыхание сбивается. Я глотаю воздух, вместо того, чтобы нормально втягивать его носом, но даже это не помогает — я не могу поймать и капли такого нужного кислорода. Опять.       Одно дело, когда ты держишься за общение с самым родным тебе человеком, и в страхе за его потерю стоишь как остолоп, не зная, что предпринять. Совсем иное — когда вновь и вновь, как по накатанной, попадаешь в одну и ту же ситуацию, из-за которой ты можешь запросто умереть, и уже знаешь как спасти себя. Ты не стоишь истуканом в неведении, а спасаешь себе жизнь. Ингалятор, что до сих пор находится в руке за моей спиной — спрятанный от глаз Луи — я тут же применяю по назначению.       Луи резко замолкает и в два шага оказывается рядом. Прижимает к себе и целует в макушку.       — Оливка, прости, — тараторит он, вытирая большими пальцами с моих щёк слёзы, — прости, милая, я не сдержался. Они… они…       — Я знаю, — вырывается из моих уст, но потом я замолкаю.       Повторяю про себя свою болезненную мантру, от которой предпочла бы отказаться: «вдох-выдох, вдох-выдох».       Утыкаюсь носом в его грудь. Луи поглаживает мою голову. Я чувствую себя ещё уязвимее, чем обычно. Когда Лу заключает меня в свои объятия, я чувствую себя настолько маленькой по сравнению с ним, что он спокойно может использовать меня как подлокотник или «подбородник». И последнее он часто делает, когда мы обнимаемся так, как сейчас — когда он пытается меня успокоить или извиниться, буквально приковывая к себе.       — Всё хорошо, — дрожащим голосом уверяю я скорее себя, нежели его.       До сих пор не могу выкинуть из головы мысль, что Луи надоело чувствовать себя моей жилеткой, что я стала для него головной болью, а не другом, и отчаянно пытаюсь заткнуть свой внутренний голос, который говорит неправду. Правда же?       — Джинни, малыш, прости, — слышу, как Луи чуть ли не раскаивается в содеянном, как дрожит его хриплый голос.       Сжимаю ткань его футболки на спине в кулаки, пытаясь ухватиться как можно сильней за него. Тепло его тела, которое я ощущаю кожей даже сквозь толстую ткань серого худи, бомбера и майки, гонит по мне приятно-мучительные мурашки. Кажется, что даже чуточку больно от неизвестности, сколько же мне ещё придётся молчать о своих чувствах, в которых я до сих пор сомневаюсь — вдруг это такая сильная тяга к другу, а вовсе не какая-то влюблённость или, тем более, любовь. Я не могу понять правды, и мне ужасно сильно нужна помощь Луи, чтобы разобраться с этим. Мне всегда будет нужен только он.       — Оливка, я запутался, — еле слышно шепчет он мне на ухо, зарываясь носом в мои растрёпанные волосы. И я раздумываю, спросить ли, в чём он запутался и к чему это было произнесено. Но я боюсь услышать ответ.       Я чувствую себя онкобольным ребёнком, которому врачи очень тонко намекают на то, что жить ему осталось не больше суток. И он не доживёт до своего скорого дня рождения (иронично, учитывая, что я ненавижу этот праздник). Рак жизни, блин, на пожизненно.       Вдруг Луи мечется между тем, чтобы прекратить дружбу и чтобы не делать этого. Вдруг всё, что он чувствует ко мне — жалость вкупе с раздражением. И хочет оставить всё это, поставить точки над «i», но боится сделать мне больно, боится, что это станет последними словами, услышанными мной в этой жизни.       Они станут. И я не шучу.       — Тебе холодно, — подмечаю я, когда, отстраняясь, нечаянно касаюсь его руки.       По его коже бегут мурашки, и я хочу верить — заставляю себя это сделать, что причиной этому является зябкий ветер и влажный холодный воздух.       — Не старайся, кофту с себя ты не снимешь, — усмехается он, потрепав меня по голове. Даже не хочу думать, во что превратились мои бедные волосы.       Перебираю пальцы и мямлю, понурив голову:       — Тогда… Пошли ко мне? — я буквально становлюсь на край пропасти. Да, я настолько отчаявшийся ребёнок, что решаю признаться Луи во всём. Для этого лишь нужен момент, а, я уверена, если мы пойдём ко мне в комнату, он появится. Ну, хотя бы попытаться разобраться в чувствах.       Почему по спине бегают электрические разряды, когда его тёплые пальцы касаются моей кожи? Почему щёки полыхают, когда Луи аккуратно шутит надо мной? Почему я задыхаюсь от неловкости, когда Лу щекочет меня, забираясь руками под мою футболку? Почему я теряюсь в пространстве и стопорюсь, когда с моим взглядом встречаются кристально-голубые глаза Томлинсона — он по своей привычке почти никогда первым не разрывает зрительный контакт, и это бесит, потому что я не смею отвести взгляд? А главное, почему так ноет сердце и ядовитые гадюки в животе больно кусаются, когда я не могу пообщаться с Луи даже эсэмэсками?…       — Ты хочешь, чтобы я её с тебя снял? — серьёзным тоном спрашивает Лу, и мои щёки моментально вспыхивают. Мне сразу становится жарко, а внутри каждый орган пляшет макарену. * * *       — Так… ты зайдёшь? — спрашиваю, когда мы подходим к дому. Луи перекатывается с пятки на носок, и затем приковывает ко мне взгляд, от которого меня обливает бетоном: я не могу и двинуться.       — В окно? — он кивает на приоткрытое окно и закусывает губу, пытаясь спрятать ухмылку.       Теперь возникает вопрос: как мне ответить? Я не могу даже пошевелить кончиками пальцев, не говоря уже о поисках в недрах себя внеземных сил, чтобы отвести взгляд и закончить нашу фразу. Лёгкие вообще отказали, но это не болезнь — меня просто-напросто парализовал безотказно действующий ядовитый шарм Томлинсона.       Луи, словно почувствовав моё окаменение на каком-то ментальном уровне, отводит взгляд в сторону и еле слышно усмехается. Не теряю возможности и отвечаю, надеясь, что мои светлые слипоны не намокли от количества слюней, что я пустила (молюсь, что не в открытую и это лишь метафора).       — В окно.       Борюсь со смущением, которое волной накрывает меня. Я хочу попробовать как-то сказать, хотя бы намекнуть на чувства (держу пари, что намёков в виде моей реакции на Луи вполне достаточно, но этот осёл всё будет отрицать).       Нужно так же ненавязчиво, непонятным вбросом сказать, что я тоже запуталась. И пусть он спросит, к чему это. Мне нужна его помощь. Как и всегда. Каждый раз, когда я путаюсь в морских узлах течения своей жизни, как нелепый моряк, Луи помогает как капитан-течения-моей-жизни сэр Томлинсон.       — Будем как Гарри и Марв? — шагает к окну, взяв меня за руку.       — Ну, в доме нет маленького восьмилетнего мальчика по имени Кевин, — пожимаю плечами и накидываю на себя невозмутимый вид, хотя торнадо, разрастающееся внутри, может вырваться в любой момент наружу и разрушить всё то, что мы так долго строили. И это я не о доме своей семьи.       — Тогда, любовники? — Луи толкает окно, чтобы оно открылось, подхватывает меня за бёдра и спиной вперёд усаживает на подоконник, чтобы я забралась внутрь. Как хорошо, что он пока не понимает, что его слова очень подстёгивают мою бурную из-за фанфиков фантазию.       — Скорее, просто друзья, — констатирую я, раскрывая шторку, чтобы Луи было проще залезть в дом. Возвращение в Шоушенк устроили, ей Богу.       — У-у-у, — укоризненно тянет он, хватаясь за оконную раму, — я и не думал, что ты такая скучная, Джинни, — одним рывком он преодолевает подоконник и тихо спрыгивает на пол.       — Жизнь такая, — отвечаю, усаживаясь на кровать. Она слегка пружинит, отчего я еле заметно подпрыгиваю.       — Я думал, что с моим приходом она стала веселее, — Лу подходит ко мне и толкает, чтобы я упала на кровать.       Упирается руками по обе стороны от моей головы, оглядывая моё лицо с неподдельным интересом, но не смотрит в глаза. Хоть за это ему спасибо.       — Признай это.       В животе начинает мучительно-приятно тянуть, но я стараюсь заглушить это чувство, ведь понимаю, что Лу просто шутит. Да почему нельзя удушить своё неустанно колотящееся сердце этим аргументом?!       Мысли носятся вокруг того, как сказать всё вслух и не разрушить дружбу. Да кого я обманываю, дружбы уже давно нет — уже как минимум год не испытываю дружеских чувств к Томлинсону. Но я и не уверена, что это что-то выше дружбы…       А что значит любить?.. Меня этому не научили.       С каждым новым разом, когда Луи касается меня, пусть по-дружески, пусть это будет даже по случайности, мне всё больнее чувствовать эйфорию, которая из-за отрицания нас как пары (потому что нет этого), перетекает в агонию.       Собирая всю распущенную волю в кулак, я прилагаю все силы к тому, чтобы мой голос прозвучал как можно спокойней и обыденней. Чтобы это было так, будто мы разговариваем об ужасном латте и вкуснейшем капучино, что подают в кафетерии через квартал отсюда.       — Она стала безумнее, Луи, — голос дрогнет, но это можно будет списать на недавние два приступа. Или нет?       Да, безумнее, потому что я без ума от такого друга, как Томлинсон.       — Это синонимы, Джин, — усмехается он, запрокидывая голову, чтобы убрать упавшую на лицо чёлку. Но у него ничего не получается, поэтому я неуверенно протягиваю руку, взглядом спрашивая «можно?», на что Луи кивает.       Поправляю ему волосы и убираю ладонь, но Томлинсон перехватывает её и сплетает наши пальцы. Кровь по венам разгоняется быстрее Молнии МакКуина, отчего в висках слегка пульсирует; лицо обдаёт жаром, и тут не нужно быть великой Вангой, чтобы понять, что я красная как помидор.       Луи, как назло, тут же заглядывает в глаза, приковывая меня к кровати. Не могу сглотнуть тупую неловкость и грёбаное волнение, перемешавшееся со страхом, потому что, повторюсь, парализующий яд «Томлинсон-продакшн» действует даже без употребления внутрь.       — Джинни, — произносит он прежде, чем я толкаю его и подскакиваю на ноги, начиная нервно расхаживать по комнате.       Луи внимательно следит за мной, и я из последних сил стараюсь не заплакать. В глазах стынут слёзы, и я до боли закусываю губу, чтобы хоть как-то переключить внимание с ноющего изнутри тела от страха и неправильности всего.       Луи друг. Друг! Почему я так реагирую на него? Такого не было поначалу. Я знаю биологию и всё такое, но психологию чувств не совсем понимаю. Одно знаю точно — к друзьям такого не испытывают.       — Джин… — он встаёт с кровати и хочет подойти ко мне, но осаждаю его на место слегка сорванным голосом:       — Сядь, Луи, — втягиваю носом воздух, пытаясь успокоиться, но из-за содрогающихся плеч вдох получается таким, как у запыхавшейся собаки.       — Хорошо-хорошо, — видя, что я на грани истерики, он усаживается обратно. Бросаю взгляд на него и вижу в голубых глазах непонимание, перемешанное с беспокойством и жалостью. Нервно отвожу взгляд, молясь, чтобы последнее мне показалось. Иначе ничего не будет, и всё это придётся списать на что-нибудь. Чёрт, да я даже не могу придумать на что, как я сейчас буду говорить?       Выискивала момент, пыталась создать подходящую обстановку, но мои нервы, как самые конченые предатели, кинули меня с мешками этих запретных непонятных чувств прямо перед копами. И сейчас воображаю себе иллюзорный допрос, где нужно говорить только правду требовательному сексуальному следователю в лице Томлинсона. На секунду представляю его в погонах — даже бы облизнулась, но то, что рвётся наружу, перекрывает абсолютно все другие чувства.       — Оливка, — зовёт Луи, и мой желудок больно связывается в узел от его ласкового баритона и моего второго имени, — что случилось?       Я останавливаюсь напротив него и машинально обнимаю себя в попытке почувствовать себя уверенней, потому что сейчас мне до ужаса одиноко.       Он изучает меня взглядом и я всё ещё вижу, как на его лице большими буквами написано: «Джин, я не понимаю тебя». Мысленно отвечаю на это: «Сейчас всё поймёшь»; и закусываю щёку.       — Луи, извини, — нервно выдыхаю и провожу пальцами по волосам, грустно усмехаясь. Он вскидывает брови в… во всех чувствах, что есть на земле: охреневание, непонимание, страх. Боже, я со стороны похожа на сбежавшую из психушки пациентку, — я, скорей всего, сейчас всё испорчу. Перечеркну всё, что мы так долго писали. Всю нашу историю, Лу. И мне сейчас до невозможности не хочется этого делать, но молчать больше просто нет сил, — мои слова больше похожи на оправдание и мольбу о помощи.       Луи складывает ладонь в ладонь и, поставив локти на колени, опирается подбородком на руки, внимательно слушая меня. Отхожу подальше, прислоняюсь к шкафу и сползаю на пол, пряча в ладошках своё лицо, а вместе с ним — и взгляд.       — Я запуталась, — хлюпаю носом, и это звучит настолько громко в повисшей тяжелым одеялом тишине, что даже сама вздрагиваю от неожиданности.       Слышу тихие шаги. Я предполагала, что Луи всё равно наплюёт на мои просьбы — он всегда так делает, когда считает, что меня нужно поддержать. То есть, всегда. Тёплые руки касаются моих ледяных, и мне покалывает кожу. Он берёт меня за запястья и отводит ладони от лица, чтобы я не прятала слёзы от него.       «Прячь себя настоящую от кого угодно, только не от меня, Оливка».       — Я тоже, — чуть слышно шепчет он. Я бы и не услышала, если бы не смотрела на его губы, по которым и прочитала эти слова.       Моё сердце падает в пятки, потому что кажется, что оно не бьётся. Что Луи подразумевает под этим? Он тоже что-то ко мне чувствует или…? Нет, я начала говорить, значит должна закончить. Обязана быть с ним честной.       — Я закончу, — шмыгаю носом и отодвигаюсь в сторону. Он слегка кивает, соглашаясь.       — Расслабься, Оливка. Многое на себя берёшь, — успокаивает Луи, только вот его это «Оливка», которое служит регалией меня и его — нас, — действует иначе.       — Я давно чувствую то, о чём хочу сказать, но я не знаю, что это такое. И я не понимаю, то ли это от того, что я так сильно люблю тебя как друга, то ли это потому что люблю тебя как больше чем друга. Мне нужна твоя помощь, чтобы разобраться во всём. Знаю, звучит странно, но ты всегда мне помогал. И это вовсе не потому, что я скидываю на тебя ответственность или… Звучит ужасно, да? — издаю смешок, больше похожий на попытку разрядиться.       — Относительно, — соглашается Луи, положив руку мне на коленку и начав потирать её. Он думает, что это успокоит? — Продолжай, Джин.       — Вот это, — я киваю на его руку, лежащую на моей ноге, — ты даже не представляешь, что со мной сейчас происходит. Что творится внутри, когда ты касаешься меня, когда включаешь свою любимую привычку не разрывать взгляд, когда называешь меня Олив или Оливка, когда… — дыхание от волнения становится сбивчивым, как будто я пробежала марафон вместе со своими мыслями, будучи просто группой поддержки.       — Олив, — Луи тихо усмехается, и мне кажется, что он сейчас начнёт высмеивать и мою семью, и мои чувства, и меня. Я не знаю, куда спрятаться, поэтому натягиваю воротник его худи до носа, спускаю рукава, оставляя видимыми только кончики пальцев, поджимаю к себе коленки и обнимаю их, ожидая слов Луи, — я прекрасно понимаю тебя…       — А сейчас ты продолжишь словами о том, что я глубоко ошибаюсь и ещё ребёнок, и вообще, что ты хочешь, чтобы я отвалила, — я на грани громкого и горького плача, оттого мой голос дрожит и ломается, а вдобавок я ещё и неразборчиво мямлю. Идиотка, зачем всё это начала. Ну и по хрен, заслужила.       — Если ты меня ещё раз перебьешь, то, обещаю, так и будет, — наигранно-злым тоном говорит Луи и хватает мою ладошку, упакованную в рукав, потирая большим пальцем мои костяшки. Его брови дергаются. — Ты настолько боялась сказать? У тебя рука ледяная.       Я пожимаю плечами, и чем дольше Томлинсон тянет с словами, тем сильнее я начинаю паниковать. Да пошли меня уже далеко и надолго и дай мучиться самой, но не издевайся!       — Помнишь, как я тебе рассказывал теорию оливок? — несколько раз киваю, вспоминая прошлый год. — Отлично, хоть рассеянным склерозом ты не страдаешь. Так вот, помнишь, при каких обстоятельствах это произошло? — я киваю.       Что-что, но этот рассказ я помню в мельчайших деталях. Луи в тот день пригласил меня к ним на ужин, и миссис Томлинсон приготовила греческий салат с оливами. Я их терпеть не могу, а Луи обожает. Он выскреб у меня из тарелки все оливки, а потом рассказал про теорию Теда Мосби: «Пара гармонична, если один обожает оливки, а второй — ненавидит».       Мол, тот, кто не любит оливки, никогда не стащит у второго оливки с тарелки. Эта пара никогда не будет спорить о том, какие оливки покупать и в какую еду их добавлять. Они никогда не будут стараться съедать последнюю оливку из тарелки быстрее второго, потому что оба заранее знают, кому достанется нелакомый кусочек. Потому что круто отдавать любимому то, что тебе не нужно. Именно поэтому любители и нелюбители оливок прекрасно сочетаются друг с другом.       Ведь если любящий оливки будет с таким же, как и он, они вечно будут делить оливки, ругаться из-за них и по итогу расстанутся. А пара нелюбящих оливки всегда будет в одинаковом настроении, потому что каждому из них нечем будет поделиться друг с другом, потому что оба они не любят оливки. И они даже не смогут поругаться на такую глупую тему, как оливки. С домашними животными как раз наоборот. Обоим нужно любить собак или кошек. А оливки достаточно любить лишь одному. Второй же будет любить за то, что первый любит оливки. И, как сказал Луи, именно поэтому, оливки — это очень важная часть в отношениях.       Я тогда лишь усмехнулась, посчитав это глупостью, а Луи развел на это целую демагогию. Чёртов любитель телешоу и сериалов. Но только сейчас до меня начинает доходить.       — Как думаешь, почему я после того начал называть тебя Оливкой, а не Оливией, Джин?       — Ну, это наша фишка, — больше спрашиваю, нежели утверждаю я.       — Тепло, — улыбается Луи, глядя в мои глаза. И я впервые чувствую себя не так ужасно под его прожигающим взглядом.       — Ты любишь оливки.       — Продолжение фразы где?       — А я их ненавижу.       — Именно, Джин! — громким шёпотом кричит Томлинсон, схватив меня за обе руки. — Ещё тогда я пытался достучаться до тебя, но ты либо не поняла, либо сделала вид. И я решил, что пока не время.       — Так ты… — перевариваю все слова, сказанные им сейчас, а внутри — пусто, я в замешательстве. Мне кажется, что это всё либо какой-то прекрасно-ужасный сон, либо розыгрыш. Да что угодно, но не то, что я хотела бы услышать, — тоже?..       — Я влюблён в тебя, Джинни Миллер, — он расплывается в тёплой, такой любимой мной улыбке.       Внутри что-то гаснет — я не верю своим ушам. Я действительно ему нравлюсь? Я нравлюсь Луи?       Потом что-то резко вспыхивает с такой силой, что должно полыхать всё вокруг, а не только у меня внутри. Ощущаю себя чёртовой Блум, которая в любой момент может устроить пожар одним лишь взмахом пальцев. Но на самом деле роль Блум здесь отведена Томлинсону — он поджёг всю меня, сжёг все плохие мысли и чувства, оставив там светлую частичку себя, которая превращает мрак во что-то ясное. Превращает в свет.       Издаю какой-то недовизг-переписк — как в замусоленных девчачьих сериалах про любовь-морковь и прочую дребедень. Никогда не думала, что буду ощущать себя так же, как они. Резко подаюсь вперёд и прижимаюсь к тихо смеющемуся Луи — теперь я уверена, что он не высмеивает меня, а радуется. Утыкаюсь ему в шею и обвиваю руками. Он зарывается пальцами в мои волосы на затылке, а второй обнимает за талию. Я больше не боюсь прикасаться, потому что барьер, который я сама себе придумала, он разрушил.       Сажусь прямо к нему на колени, закидываю ноги ему за спину, скрещивая их в щиколотках. Обнимаю Луи за шею, прижимаясь сильнее, чтобы почувствовать эту близость, которую теперь никто не посмеет разрушить.       — Ты лучший, Луи.