Пролог: Божественное время

Прежде чем мироздание обрело форму, прежде чем свет отделился от тьмы, было только бесконечное море первозданной энергии. И в этом море родились первые — боги. Они не были похожи на те образы, что позже создадут смертные. Они не нуждались в молитвах и жертвах. Они сами были молитвой, воплощённой в реальность. Их дыхание создавало звёзды, их шаги оставляли следы, становившиеся галактиками, их мысли обретали плоть и становились новыми существами. Это было Божественное время — эпоха абсолютной гармонии. Боги творили миры, словно художники, смешивающие краски на бесконечном холсте. Они любили, враждовали, мирились и снова творили. Их игра длилась вечность, и каждый миг этой игры рождал новую вселенную. Среди них был один, кто стоял особняком. Мрак. Божественный ёкай — существо, которое нельзя было отнести ни к одному пантеону. Ёкаи рождаются из эмоций, из снов, из забытых желаний. Они — грань между материальным и духовным. Но стать божественным ёкаем… это значит достичь уровня творца, сохранив природу наблюдателя. Мрак не строил империй. Он не собирал армии последователей. Его стихией были границы. Тонкие мембраны между мирами, просветы между сном и явью, щели между реальностями. Он следил за тем, чтобы порядок не рухнул в хаос. Он был стражем, которого никто не замечал, но без которого всё развалилось бы в пыль. На советах богов он говорил редко. За него говорили хвосты — двенадцать чёрных знамён, что колыхались за спиной, пока другие спорили, кому достанется очередная галактика. Рядом с ним, у самых ног, всегда сидели двое: Чёрный словно самая тёмная и непроницаемая тьма и словно ночной тёмно–синий океан усыпанный звёздами ночного небосвода. Они не много говорили — но Мраку и не нужны были слова. Он чувствовал их тепло, их дыхание, их тихую верность. В мире громогласных богов это было единственным, что не оглушало. Тень звали Рейко. Тёмно – синего — Корио. Они были с ним почти полторы тысячи лет — для богов срок не такой уж большой, но для тех, кто делил с тобой каждую битву, каждую бессонную ночь, каждый миг сомнения, — бесценный. — Я принесу им свет, брат, — прошептал Алариэль. — Настоящий свет. И ушёл сжигать галактики. Тёмный лис у ног Мрака тихо зарычал. Мрак положил ладонь ему на голову, успокаивая. Что он мог сказать? Лисы не понимают слов, но они чувствуют страх. А Мрак боялся впервые за всю свою бесконечную жизнь. За Алариэлем пала Нергалла, богиня тайн. Она всегда знала слишком много. Безумие убедило её, что знание — это яд, и она начала «исцелять» миры, стирая память целых цивилизаций, оставляя после себя пустых, безмолвных кукол. В ту ночь она пришла к Мраку. Вернее, то, что от неё осталось. Она гладила его по лицу иссохшими пальцами и шептала: — Я помогу тебе забыть, Мрак. Забыть этот ужас. Хочешь? Я сотру всё — боль, страх, воспоминания. Ты будешь пустым и счастливым. Мрак отшатнулся. В её глазах не было злобы. В них была любовь, искривлённая до неузнаваемости. — Уходи, — сказал он тихо. — Пока я ещё помню, кто ты. Она ушла, растворяясь в тенях, а Мрак долго сидел на краю реальности, глядя, как гаснут звёзды одна за другой. Рейко и Корио лежали рядом, прижавшись к его ногам, и их тепло было единственным, что ещё удерживало его в этом мире. Боги сражались с богами. Братья убивали сестёр. Отцы пожирали детей. Гармония рухнула, и на смену ей пришёл хаос. Мрак понял: спасти богов нельзя. Их уже нет. Есть только маски, которые носит Бездна. Но есть те, кто ещё не родился. Те, кто не заслужил этой участи. Для них он должен создать место, куда тьма не доберётся. Он посмотрел на двух лис, сидящих у его ног. Тёмный как сама ночь и синий словно ночной океан смотрели на него с тем спокойным доверием, на которое способны только звери. Они не спрашивали, не сомневались. Они просто были рядом. — Вы пойдёте со мной, — сказал Мрак. — Куда бы я ни отправился. Даже если придётся уснуть на тысячу лет. Лисы не ответили. Только Корио лизнул его руку, а Рейко ткнулся носом в ладонь. Когда пришло время прощаться, Мрак опустился на колени перед двумя лисами. Рейко лизнул его руку. Корио прижался к ноге, не желая отпускать. Они чувствовали, что происходит что-то непоправимое, но не убегали. — Я спрячу вас там, где даже я не смогу вас найти, — прошептал Мрак, проводя ладонями по их головам. Это единственный способ уберечь вас от неё. Вы будете спать. Долго. А когда проснётесь… возможно, я уже не буду тем, кем был. Тёмный лис тихо заскулил. Тёмно –синий прижался крепче. — Я знаю, — голос Мрака дрогнул. — Но другого выхода нет. Он поднял руки, и пространство вокруг лис начало сворачиваться, унося их в сон, в защитную сферу, в корни того, чему ещё предстояло стать. В последний миг Рейко обернулся и посмотрел на хозяина. В его глазах не было упрёка. Только любовь и вопрос: «Ты вернёшься?» Мрак не успел ответить. Лисы исчезли. Он остался один. Сфера, сотканная из его собственной сущности, сомкнулась вокруг них в ином измерении, скрытая от любых глаз, даже от его собственных. Они спали, и им снился хозяин — большой, сильный, двенадцатихвостый. Они не знали, что больше никогда его таким не увидят. Мрак вышел в пустоту. Бездна уже дышала в затылок. Он чувствовал её присутствие везде — в каждой тени, в каждом дуновении, в каждом своём вздохе. Она шептала: «Ты не справишься, отдайся мне, и боль уйдёт». Но Мрак выпрямил спину, расправил двенадцать хвостов и вырвал из своей груди то, что делало его богом. Божественное пламя, алое с золотом, пульсировало в его ладонях, обжигая даже его, привыкшего к огню. Он сжимал его, сжимал, пока оно не сплавилось в чёрный кристалл — твёрже алмаза, холоднее пустоты. — Будь моей печатью, — приказал он, вплавляя в камень всю свою волю, всю свою ненависть к Бездне, всю свою любовь к тем, кого хотел спасти. — Держи её. Пока ты цел — она не пройдёт. Золотая оправа сама собой обвила кристалл, и Мрак повесил его на шею. Камень лёг на грудь, тяжёлый, как вся его ноша. И тогда пришло время творить. Он черпал из себя остатки — из памяти, из плоти, из самого дыхания. Мир рождался в муках, вырываясь из Мрака кусками сущности. Он отдавал память — и галактики закручивались спиралями. Он отдавал дыхание — и ветры начинали петь. Он отдавал силу — и горы вставали из ниоткуда. Хвосты… он чувствовал, как они опадают. Один за другим. Одиннадцать… десять… девять… Каждый потерянный хвост — это часть его самого, уходящая в новый мир навсегда. Восемь… семь… шесть… Боль была невыносимой, но он не останавливался. Пять… четыре… три… Два… Один. Когда вокруг зазеленела трава, когда первые лучи солнца коснулись его лица, у Мрака остался всего один хвост. Маленький, пушистый, дрожащий от слабости. Он стоял на коленях в центре только что рождённой земли. Мир дышал. Жил. Был чист. Кристалл на груди дёрнулся. Мрак глянул вниз и увидел тонкую трещину, ползущую по чёрной глади. Бездна нашла лазейку. Она уже здесь, уже рядом, уже пробует печать на прочность. — Нет… — выдохнул он. — Рано. Ещё слишком рано… Он попытался встать, но тело не слушалось. Руки сжимались, укорачивались, покрывались рыжей шерстью. Мир поплыл перед глазами, теряя очертания. Последним усилием Мрак подгрёб кристалл под себя, спрятал под грудь, которая уже вздымалась часто и мелко, как у зверька. Сознание угасало. В последней вспышке ясности он подумал о двух лисах, спящих где-то в ином измерении. Увидит ли он их ещё? Узнают ли они его, если увидят? А потом была только темнота и тепло чёрного камня под лапками. Тот, кто ждёт. Маленький чёрно-серебристый с голубоватыми узорами лисёнок с одним хвостом лежал в траве только что рождённого мира и не двигался. Рядом, прижатый к его животу, пульсировал слабым светом треснувший кристалл. Шли дни. Потом недели. Потом месяцы. Лисёнок не просыпался. Только крошечное ухо иногда дёргалось, словно во сне он слышал далёкий зов. Кристалл под его лапкой пульсировал всё слабее — печать ослабевала, Бездна ждала своего часа. Где-то далеко, за гранью реальности, в корнях того, чему ещё предстояло стать Мировым древом, спали двое. Рыжий и золотой лисы видели сны. Им снился хозяин — большой, сильный, двенадцатихвостый. Они не знали, что он уже рядом, в этом же мире, спит беспомощным детёнышем. Они просто ждали, повинуясь его последней воле. А мир жил. Звери находили свои тропы, деревья тянулись к солнцу, реки прокладывали русла. Никто не знал, что этот мир — чей-то последний дар. Никто не ведал, что его творец лежит сейчас в высокой траве на поляне, сжимая во сне треснувший камень. Голос рассказчика затихает. Рукопись обрывается, оставляя после себя лёгкий запах озона и древней пыли. Ты закрываешь книгу и чувствуешь, как где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое и древнее. Где-то в мире, который ещё не знает своего имени, маленькая девочка собирает травы. Она забрела дальше обычного. Ветки раздвигаются, открывая поляну, залитую солнцем. В высокой траве лежит чёрно-серебристый с голубоватыми узорами лисёнок. Он спит, поджав лапки. Под животом у него что-то блестит — чёрный камень в золотой оправе. Лисёнок прижимает его к себе даже во сне. Девочка замирает. Потом осторожно, боясь спугнуть чудо, опускается на колени и протягивает руку. — Ты потерялся? Лисёнок не просыпается. Только ухо дёргается, словно он слышит её сквозь сон. Девочка улыбается и поднимает его на руки. Кристалл выскальзывает из ослабевших лапок, падает в траву. Она подбирает и его, кладёт лисёнку на живот. Тот инстинктивно прижимает камень лапкой. — Пойдём домой, — шепчет она и зашагивает обратно, в сторону деревни, прижимая к груди тёплый рыжий комочек. Она не знает, что несёт бога. Она просто пожалела потерявшегося лисёнка.