Сцена 4.

      В такую жаркую погоду не спасает даже сквозняк, гуляющий по квартире. Ветерок через окно на кухне пробирается в помещение, подбрасывает старый тюль, колышет страницы газеты. Кружит в прихожей, а потом вылетает через форточку в дальней комнате. Но зато он впускает свежий воздух, заменяет им удушающий смрад, пропитавший стены.        Катюша сидит за столом кухни. Она мотает ножками и булькает чаем. Наконец-то девочка сыта, поэтому можно не спешить и немного побаловаться. Ее брат в это время собирает все полезное, что только может найти в квартире.  ​— Так, Катюша, сегодня вечером я уйду. Нашел тут водку, сбегаю, продам, — мальчик укладывает свежее полотенце на дно сумки, сверху кладет консервы и что-то, завернутое в бумагу.        Малышка опускает пустую кружку на стол. В ее крохотных ладошках любая посуда кажется огромной. Длинные мокрые кудри лежат на круглых плечах, пару прядей липнут к щекам. Катюша поднимает свой пустой взгляд на брата. Жуткие черные глаза пугают даже взрослых. Только Даня их совсем не боится.  ​— Чего? Стас с тобой будет, не волнуйся, — он на секунду расслабляет тяжелые брови. Но вспомнив, где они находятся, хмурится вновь, — Вроде все. Даня подходит к сестре, проводит мозолистыми пальцами по нежным кудрям девочки, распутывая их. Затем, делит волосы на две части и заплетает тугие косы.  ​— ​Он уже должен прийти, где шляется? Помыться не успеет. Я тогда заставлю его на чердаке спать, вонючего.        Катюша поднимает голову на брата. Ее лицо будто застыло в вечном испуге. Увидеть улыбку, а тем более услышать смех — совершенно нереально. Но сейчас ее круглые брови опускаются, а уголки губ слегка дергаются. Даже такие неуловимые изменения в лице малышки дарят мальчику ощущение тепла. Оно расходится от ключиц глубже в грудь, но не задерживается надолго. Организм упорно сопротивляется этому теплу. Нельзя терять бдительность, нельзя расслабляться. Нужно всегда быть начеку. И видимо не зря. Катюша вздрагивает от грохота, с которым захлопывается выходная дверь. Сразу за ним слышится глухой удар, словно кто-то вваливается в квартиру, снося все на своем пути. Даник сразу разворачивается, закрывает собой сестру. Дети в тупике. Может выпрыгнуть через окно?  ​— Так, так так… Здрасьте, пожалуйста, у нас гости? — мужчина невысокого роста с плешивой лысиной останавливается в кухонном проеме, — Чего, паразиты, все собрать успели? Ленка, ты погляди, они тут чаи гоняют! — из-за его плеча выглядывает женщина с грубой тусклой кожей на лице.        Даник не знает, как поступить. Сердце бешено бьется, колени подгибаются. Страшно так, будто перед ним монстр, а не человек. И только печальные черные глаза, смотрящие на мальчика из тени коридора, возвращают душу в тело.    ​— Ворье малолетние! Да, как вы посмели? Наглецы, прямо у нас под носом! — голос мужчины становится ниже и тверже. Он опирается кулаком о дверной косяк, преграждая путь. Только непонятно кому точно.  ​— Даня, Катюша! — раздается дрожащий голос за спиной чудища.  ​— Да, не лезь! — огрызается мужчина.        Даник смотрит в упор, одновременно пытаясь заземлить себя, готовясь к обороне, и прикидывая в голове план действий. Открыть окно, спустить сестру, взять сумку, прыгнуть самому и бежать — нет, не подходит, слишком долго, успеют схватить. Оставить сумку? Столько ценного в ней лежит. Никак нельзя. Мальчик чувствует себя как маленькая тонкая косуля перед свирепым тигром. Любое резкое движение, и зверь набросится.  ​— Ты погляди, совсем не боишься? Брови-то как хмурит, а! Совсем совесть потерял, сопляк. Я сейчас тебе лопоухи-то и оторву! — мужчина встал ровнее, будто готовится в любую секунду пойти в наступление.  Но Даня видит, что тонкие ноги монстра еле держат его тело, а красные заплывшие глаза смотрят не на мальчика, а сквозь него.  Даник делает незаметный шаг назад, разводя руки в стороны.  ​— Ну, мужчина, ну, защитник! —  чудище пробивается на смех. ​— Я тебя не боюсь, алкаш, — мальчик сам удивляется, как уверенно звучит его голос, совсем без дрожи.  ​— Что сказал? Как со мной разговариваешь, ты, щенок?!  И мужчина дергается вперед. Даник ставит ноги шире, выставляет крепкие руки перед собой, готовясь обороняться. Но пьяное тело резко отшатывается назад и падает на пол в коридор.  ​— Ах, вы! Я сейчас доберусь! — кряхтит чудище, пытается встать, но неведомая сила снова опускает его на пол.  ​— Все, все! Остынь, Саш, — говорит женщина, ее голос непривычно скрипучий, совершенно чужой. ​— Сукин сын! — не сдается мужчина, отчего получает звонкую оплеуху.  ​— Да замолчи уже, дармоед!         Даник перекидывает лямку сумки через плечо, хватает Катюшу и готовится бежать. Но одно мгновение мальчик мешкает. Он смотрит на ослабевшее тело отца, раскинутые ноги и руки на грязном полу. Смотрит на мать, которая пытается подвинуть стонущую тушу с порога. Смотрит в ее усталое, опухшее лицо, в ее глубокие морщины. Когда она успела так измениться, так постареть? Спутанные волосы напоминают один большой колтун, а веснушки на носу превратились в большие грязные пятна. Это совсем другой человек. И только взгляд не изменился, не изменился трепет густых ресниц и темнота зрачков. От этого осознания бежит дрожь по спине, горло стягивает острой болью.  ​— Уходите, быстрее. Даник не слышит ее, теряется. Он не может сдвинуться с места, только сильнее сжимает тело сестренки.  ​— Чего стоишь? Я говорила, не приходить сюда! Бери сумку, проваливай, пока он не очухался, — женщина поднимается на ноги, стоит явно увереннее.        Наконец, мальчик приходит в себя. Он перешагивает через ноги отца и выбегает в подъезд. Даник мгновенно перелетает через кривые ступеньки лестницы. Катюша смотрит на ускользающий силуэт матери, тянет к нему свою ручку. Но старший брат уносит ее все дальше и дальше.        В глазах защипало. Горячие слезы полились вниз, обжигая щеки, подбородок и шею девочки.  Мальчик, минуя дворы двухэтажных домов, замедляется на тротуаре и ставит сестру на ноги.  ​— Тише, хватит реветь!  Но малышка только сильнее начинает плакать. Она не кричит, не воет, лишь громко и жалобно всхлипывает. Катюша оборачивается назад, тянет ладонь в сторону их дома. Даник грубо хватает ее за другую руку и тащит за собой.  ​— Успокойся уже! — цедит он сквозь зажатые зубы, — Не нужна ты им, понятно?! Бросили тебя! Нет у нас больше родителей.        Катюша слушается брата, перестает упираться. От горя и обиды уставшие ножки совсем не хотят идти. Даник тянет малышку, идет так быстро, что та не успевает за ним, спотыкается, падает. Он вновь ставит ее на ноги, берет за локоть и тащит вперед. Вода заливает глаза, дорога размывается. Рука девочки болит от силы Дани, а разодранные грязные колени ужасно саднит. Как тут успокоиться? Как перестать плакать? Но Даня не замедляется, идет вперед, будто не замечая, как волочится за ним Катюша.       К тому времени, как ребята добираются до их укрытия, короткие ножки наконец начинают работать и несут девочку по дороге. Но ком все еще корябает горло, а тихие слезы все еще бегут по лицу.        Старый, заброшенный, просевший барак давно ждет детей на окраине города. Даник со злостью забрасывает сумку на деревянное крыльцо, а после и сам садится на ступеньки. Катюша садится чуть ниже. Она опускает голову вниз, придерживая щеки ладонями и ставя локти на колени. Повторяет за братом. По земле бегают муравьишки, тащат палочки и листья в щель под крыльцом. Катюша отодвигает ноги, чтобы им не мешать. Вот, из травы выползает черный паук. Длинными тонкими лапками мешает букашкам, преграждает путь, дерется, нападает. К ним прибегают на помощь: маленькие муравьи работают сообща, защищаются от злодея. Армия победно уносит тельце поверженного паука к себе в дом, а остальные продолжают работать.        Твердая стопа опускается перед Катюшей, раздавливая всех муравьев. Девочка поднимает глаза с протертых кед на лицо Лукина. Мальчик смотрит на нее, вяло улыбаясь, прячет что-то за спиной. Крокодильи слезы полились с новой силой.  ​— Они пришли? — Стас переводит недоумевающий взгляд на друга.  ​— А чего, не видно что ли? — Даник разводит руки в стороны, — Ты где шлялся?  ​— Я не просто шлялся, вот вообще-то, — Лукин вытягивает руку вперед, держа большой целлофановый пакет.  ​— ​Чего? — Барышев выпрямляется, забирает пакет и смотрит внутрь, — Ты магазин обтырил? ​— Да, ты чего?! Нет! Мне просто так дали, — уголки губ Стаса ползут вниз в кривой ухмылке.       Даня начинает рассматривать содержимое: сначала достает буханку хлеба, свежий душистый батон, затем различные консервы, свежие помидоры и огурцы, сыр и целая палка копченой колбасы. Мальчик поднимает изумлений взгляд на друга. Даже его тяжелые брови расслабились от шока. ​— Я зуб даю, не крал ничего! — цокает Стас. ​— Тогда откуда у тебя все это?        Катюша поднимается выше, садится рядом с братом. Она с интересом наблюдает за там, как мальчик шуршит целлофаном и крутит в руках продукты.  ​— Помнишь того мужика в гараже? — Лукин почему-то начинает говорить чуть тише, наклонившись ближе к ребятам.  ​— Ну? ​— Ну! Я решил еще раз там пройти… ​— Дурак! Мы чего договорились? Что ты на рынок пойдешь! — Даник не дает другу договорить, стучит кулаком по колену.  ​— Да, прогоняли меня! Я даже не успел зайти… — Мальчик скрещивает руки на груди и отводит взгляд, — Дай скажу! Я пошел к гаражам, вдруг там опять этот дядька, может еще еды даст.  ​— Лукин, ты совсем голову потерял?  ​— Я сейчас могу пойти и вернуть ему все, раз не хочешь!  ​— Э-э! Ладно, рассказывай. Даня складывает все обратно, забрав у девочки помидор, который та уже успела ухватить. Он бурчит ей о том, что нужно поберечь запасы, и заходит в дом.        Покосившиеся стены, кривой скрипучий пол, обвалившийся местами потолок. Этот барак забросили очень давно из-за непригодности. Поэтому все что можно было, и нельзя, уже успели вынести. Теперь здесь остались только деревянные доски, шаткие лестницы и запах побелки.  Пока дети поднимаются на второй этаж и раскладывают вещи в самой большой комнате, Стас рассказывает: ​— Короче. Я после рынка сразу к вам собирался, но на Кривоколенке мусора стояли, пришлось в обход, через гаражи. Я сразу про тот случай вспомнил, решил заглянуть, ну, вдруг он еще еды даст? Вдруг добрый?        На эти слова Барышев цокает и закатывает глаза, но не перебивает. Катюша садится на одеяло в самом дальнем углу, внимательно слушает и наблюдает за старшими.  ​— Ну, я долго стоял там, думал, чего говорить. А он тут вышел куда, ну, я почему-то зашел в гараж, — Стас смущенно смотрит вниз, как провинившийся сорванец, — Не знаю, короче. Смотрю, а там ведра с яблоками. Я не хотел воровать, честно! Просто взял одно, а тут этот дядька резко за руку схватил. Уже бежать хотел, вырваться пытался, а он мне: «Тише», типа «Я тебя не трону, не убегай». Ну, я и остался. Он такой: «Тебе еды дать? Ты голодный?». Я сначала молчал, а потом кивнул. Он мне хлеб отрезал, варенья намазал, потом молока налил. Он странный такой, бормотал постоянно «Кушай, не бойся, кушай, такой тощий», — Стас слегка горбится, хрипит голосом, пытаясь спародировать мужчину, — Он еще спросил про тебя. ​— Про меня?! А ты чего? — Даник сидит на узком подоконнике с облупленной краской. ​— ​Я ничего не говорил, я же не дурак! — мальчик поджимает бледные губы, бегает глазами по грязному линолеуму, вспоминая, — Он много чего спрашивал: где родители, где живу, все такое… Я ничего не отвечал. Я вообще не знал, что делать! Попросить еды? Убежать? Так он мне дорогу преградил. Стоял там как дурной. Спрашивал, учусь ли я, в детдоме живу или нет. А потом он говорит: «я помочь вам хочу!»        На этих словах каменное лицо Барышева расслабляется, а глаза становятся огромными, как две баранки. Пару секунд смотрит на друга, который просто молча кивает. А потом он возвращается к своей привычной сжатой физиономии и говорит: ​— Ага, знаем, плавали. Сначала «помогу», а потом как к Китайцу: руки в трусы.  ​— Но этот мужик, кажется, не такой… ​— Когда кажется, креститься надо.        Стас резко плюхается на одеяла возле Катюши, раскидывая длинные ноги перед собой. На круглой спине, даже сквозь майку, выступают позвонки.  ​— Ну, дальше что? Он тебе потом целый пакетище еды дал? Просто так? ​— Ну, да. Я так понял, он только с магазина приехал, там у него в машине еще два таких было. Он всяких продуктов мне сложил, потом у себя в погребе рылся. Он отпустил меня, ничего не предлагал, не трогал меня… — Лукин с каждым словом говорит все тише и тише, будто последние силы уходят из тела, — Только в конце сказал, мол, возвращайся, я дам еще еды.  ​— Пф-ф! Во дурак старый! — выпускает смешок Даня, спрыгивая на пол, — Дед Мороз недоделанный.        Стас наблюдает за товарищем. Тот ходит по периметру комнаты, болтая жилистыми руками. А затем встает перед Лукиным и грозит ему пальцем: ​— Так, значит эта еда закончится, ты к нему еще пойдешь. Раз вы контакт уже наладили, — у Даника появляется издевательская ухмылка, — Но мы проследим за тобой. Вдруг он маньяк.        Стас не понимает, какие эмоции он испытывает сейчас. Недоверие и озлобленность Дани на каждого встречного всегда отрезвляет. Конечно, про Лукина нельзя сказать, что он наивный и добродушный, что он верит взрослым. Совсем нет. Стас больше их избегает, как лишаистых кошек или мерзких насекомых. Они оба выбирают всегда более длинный и сложный, но одинокий путь, нежели легкий, короткий и людный.  Но в этот раз, что-то иначе. В этот раз есть вещь, которую Стас не может уловить, но которая  все меняет. Почему ему хочется защищать этого «Дядушку Ау» перед Барышевым? Всего-то из-за еды? Слишком опрометчиво.        Даня прав. Надо всегда всех держать на расстоянии вытянутой руки. А лучше и вовсе, не пересекаться с ними.