Никто

Мы сидим с мамой в маленькой кухне под светом тусклой лампы. Здесь очень душно, пахнет по́том и сигаретным дымом — мама запрещает мне открывать окна. Футболка прилипает к моему потному телу, но я не подаю вида, что мне жарко. Держу дрожащую руку на обшарпанном столе, находясь в тревожном ожидании. У мамы в руке небольшой нож. Её взгляд затуманен и невыразителен — она опять "вмазанная". Холодное лезвие ножа прижимается к моей руке. Дышать становится совсем тяжело, духота кухни смешивается со страхом. Но я не смею убрать руку, чтобы не расстроить маму. Проходит мгновение и раздаётся треск рвущейся бумаги. Нож легко разрезает кожу. Сдавленный хрип вырывается из моей глотки сам по себе, прорезая густую тишину кухни. Невольно смотрю на порез: жёлтые пузырьки жира, выглядывающие из раны, медленно скрываются под кровью. Становится тошно. Отвожу взгляд. В глазах темнеет, но не столько от боли, сколько от липкого страха. Такого же липкого, как моя футболка. Я очень боюсь крови — раньше мог потерять сознание, когда у меня брали анализы. — Не реви, милая. Я потом всё обработаю. - холодно произносит мама. В её голосе нет сочувствия. Но я знаю, что она очень любит меня. Иначе не делала бы этого. Я не реву. Смотрю на лампочку, стараясь выровнять дыхание. Последующие надрезы ощущаются уже не так ярко и болезненно. — Смотри. - мама подносит изрезанную руку к моему лицу. Несмотря на кровь, я вполне могу разобрать написанное. "НИКТО". - Правда красиво, милый? Ты — никто. Чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Но если закрою глаза или отведу взгляд, то расстрою маму. А ведь она старалась. Проходит несколько секунд прежде чем она убирает руку. — Пошли бинтоваться, дорогая. Мама ведёт меня в ванную и достаёт из шкафчика бинт. Заматывает быстро, туго, почти профессионально. Её руки испещрены давними шрамами от таких же порезов, поэтому она знает, как это делать. Марля мгновенно пропитывается кровью, но она упорно продолжает бинтовать, пока моя рука не становится белой. Замотано так туго, что рука холодеет. — Вот и всё. Пошли спать. Мама отводит меня в комнату. Дверей у меня нет — она сняла их с петель, чтобы я не закрывался и не делал "грязных вещей". Я и не делаю — мне слишком противно моё тело. Укладывает меня в кровать и накрывает одеялом. Постель белая, идеально выстиранная, пахнущая свежестью и хлоркой. Моя мама очень заботится о чистоте. — Спокойной ночи, сынок. - нежно говорит она, целуя меня в лоб. Выключает свет и уходит. Наверное, это странно, что моя мама называет меня то сыном, то дочерью. Я и сам не знаю, кто я. Даже одноклассники называют меня "оно". Моё тело ужасно угловатое и нескладное для девушки, но при этом слишком мягкое и женственное для юноши. Думаю, я очень некрасивый. Оно мне противно, поэтому я не люблю ходить в душ. Чувствую тошноту от одной мысли, что мне придётся видеть его голым, прикасаться к нему, чтобы помыться. Мои волосы всё время сальные, а тело пахнет потом. Когда мама замечает это, то ругает меня и насильно загоняет на эту экзекуцию. Иду, как на Голгофу. Иногда, когда я моюсь, то начинаю плакать от отвращения к своему телу. Хочу изрезать его, всадить лежащие в ванной ножницы в себе живот, искромсать тело так, чтобы оставить лишь кровавое месиво. Но я слишком слабый и боюсь крови, и от этого плачу ещё сильнее. Лежу в темноте, смотря в потолок. Жгучая боль в руке напоминает мне о любви мамы. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть — если мама заметит, что я не сплю, то снова сделает больно. Ночью она часто заглядывает ко мне, чтобы убедиться, что я сплю. Сам не замечаю, как проваливаюсь в глубокий тяжёлый сон без сновидений. Утром я просыпаюсь от маминого крика. Она резко дёргает меня за порезанную руку, поднимая с кровати. Очень больно. Выдыхаю хриплый стон. — Смотри, что ты сделала! Всё заляпала, тварь! - она указывает за коричневые пятна крови на белой постели. Бинты протекли во сне, запачкав идеальную стерильную белизну. - Ты это нарочно делаешь? - бьёт меня по щеке, заставляя пошатнуться. Я потираю место удара, невнятно глядя в пол. - Родила неблагодарную мразь. Руками будешь стирать. - мама быстро снимает грязную постель и бросает на пол. — Поднимай и неси в ванную. Я послушно отношу окровавленное бельё, боясь касаться кровавых разводов, словно они обожгут меня. Мама наполняет ванну холодной водой. Плеск воды очень пугает меня. Хочу сбежать подальше от этого страшного, давящего звука. Или хотя бы закрыть уши. Когда ванна наполняется почти до краёв, мама берёт меня за волосы и окунает лицом в воду. Кожу обжигает холодом. Не могу дышать. Боюсь, что задохнусь здесь, но не сопротивляюсь, чтобы мама не утопила меня. Хотя, может, если бы она это сделала, то было бы лучше. Иногда я фантазирую о том, как мама убивает меня, и мне становится хорошо. Я очень мерзкий. Держит меня долго. Кажется, я действительно ужасно провинился перед ней. Чувствую сильную вину перед мамой, настолько сильную, что думаю, что заслужил, чтобы меня утопили. Наконец, она резко выдёргивает мою голову из-под воды. По лицу и шее стекают холодные струйки. В ванной тоже очень душно, поэтому их прохлада очень приятна. Мама достаёт из ящика стиральный порошок, насыпает его в воду и перемешивает рукой. Красивая блестящая пена мерцает на поверхности под светом лампочки. — Стирай, сыночек. - мама целует меня в щёку и уходит на кухню. Закидываю бельё в ванну, и вода мгновенно мутнеет, приобретая красноватый оттенок. Очень противно прикасаться к пятнам крови на простыне и пододеяльнике. К горлу подступает тошнота. Я усиленно тру ткань, стараясь побыстрее стереть эту гадость, чтобы больше не видеть её. Управляюсь примерно за час и вешаю бельё сушиться. Потом мама постирает его в машинке с хлоркой, чтобы окончательно смыть следы моей мерзости. Пальцы покрыты извилистыми морщинами от стирки. Иду на кухню. Половицы тихо поскрипывают под моими шагами, и мама сразу это слышит. Она смотрит на меня, выдыхая дым. — Ты долго. Еда уже остыла. Быстро ешь, на один урок ты уже опоздала. В тарелке — остывшая овсянка. Я не люблю её, но мама говорит, что у меня слабый желудок и мне нельзя тяжёлую пищу. Она очень заботится о моём здоровье. Доедаю и иду в комнату, чтобы переодеться в школьную одежду. Одеться — тоже неприятный ритуал. Мне приходится делать это, закрыв глаза, чтобы не видеть своего тела. Я знаю, что мама наблюдает за мной в этот момент. — Ты совсем не растёшь. Тело как у ребёнка. - комментирует она. Наверное, ей тоже противно, но она смотрит, чтобы позаботиться обо мне. Я выхожу из комнаты в идеально белой рубашке и чёрных брюках. Запах стирального порошка смешивается с запахом моего пота. Когда я подхожу ко входной двери и беру рюкзак, мама говорит мне на прощание: — Сегодня после работы пойду к Дяденьке, не теряй меня. Дяденька — это мамин любовник. Он жирный, некрасивый и с маленькими свиными глазками. Моя мама очень красивая, он не достоин её. Такие люди, как Дяденька, никогда не бывают хорошими. Не хочу, чтобы они съезжались когда-либо. Меня он будет насиловать и трогать за грязные места, а её — бить и выгонять из дома. *** В школе я чувствую себя ничтожеством. Я никогда ничего не понимаю, ничего не умею и ни с кем не разговариваю. Учителя перестали меня спрашивать, когда поняли, что я ничего не могу сказать. Чувствую себя беспросветно глупым, потому что не смог решить на контрольной ни одного задания. После урока алгебры я собираю вещи и выхожу в коридор. Мои шаги выверенны и осторожны, я ступаю очень тихо, чтобы не привлекать к себе внимания. Надеюсь слиться со стенами. Раствориться в них и стать единым целым с облупившейся штукатуркой. Смотрю в пол, чтобы не встречаться взглядом с людьми. Я знаю, что они на самом деле не являются живыми. Декорации. Внезапно я падаю. Сверху слышу смех. Звонкий, как колокольчики, но неприятный. Злой. Мне опять подставили подножку. Иногда мне кажется, что я заслуживаю этого за свою глупость. Обладатели смеха проходят мимо меня, и лишь после этого я поднимаюсь. Было бы хорошо, если бы они умерли. Иногда я фантазирую о том, как они все повесятся, и меня пробирает странная дрожь. От таких мыслей становится тепло в голове и холодно в животе. Хочется сделать нечто грязное, наблюдая за их предсмертными конвульсиями в петле. От этого я сам чувствую себя грязным. Становится мерзко от себя, словно я уже сделал это. Но если бы сделал в действительности, то и сам бы повесился. — Тупое Оно. - доносится до моих ушей. Ко мне никогда не обращаются по имени. Я никогда не отвечаю и стараюсь не смотреть в лица одноклассников. Боюсь увидеть, что там. Их отвратительные блестящие глазные яблоки, раздувающиеся от дыхания ноздри и губы, похожие на спаривающихся червей. Всё это украшено буграми красных прыщей, возвышающихся над жирной кожей. В отличие от мамы, они все очень некрасивые. А я ещё хуже, чем они. Я сижу на уроке химии на предпоследней парте. Учительница что-то рассказывает у доски, раскидывает по ней мелом змеящиеся формулы, но я не слушаю её, потому что думаю лишь о том, насколько глуп и некрасив. Нервно почёсываю лицо, чувствуя небольшие холмики прыщей под пальцами. Мама запрещает мне их давить, чтобы я не получил заражение крови. Внезапно в меня плюют жвачкой сзади. Прямо в волосы. Когда я касаюсь их, чтобы достать жвачку, то понимаю, что они очень сальные и мама скоро заставит меня мыться. От этого становится тревожно. Задерживаюсь на секунду на этой пугающей мысли, затем бросаю катышек жевательной резинки под парту. Раздаётся тихий смешок. Учительница ничего не замечает, целиком отдаваясь своему делу. Так проходит весь урок. Звенит звонок, похожий на этот ужасный смех. Дёргаюсь от неожиданности. Последний урок закончился, а это означает, что очередной пыточный сеанс в этом месте тоже закончен. Я беру портфель и выхожу из класса. Слышу хихиканье и перешёптывания. Парни, девушки... Для "оно" среди них нет места. Они пытаются казаться разными, выбирают себе разные интонации, одежду, причёски. Декорация должна быть сделана умело, чтобы я поверил, что она живая. Иногда я даже верю. Дорога до дома — такая же, как и обычно. Но теперь она кажется какой-то особенно одинокой. Раньше мама всегда забирала меня из школы, но когда появился Дяденька, то перестала, потому что начала проводить много времени с ним. Я надеюсь, что Дяденька умрёт от ожирения. Представляя это, чувствую, как мои губы вытягиваются в ухмылку, искажая прыщавое лицо. Подавляю этот странный улыбочный приступ — мама ненавидит, когда я улыбаюсь. Толкаю скрипучую дверь квартиры, включаю свет, мою руки, снова переодеваюсь, закрыв глаза. Мамы нет дома. Очень больно от этого, словно в грудную клетку поселили кусок зияющей пустоты и он постепенно пожирает все находящиеся в ней органы. Сажусь за стол и начинаю делать уроки. На тетради — следы моих слёз. Пишу аккуратно, выводя каждый символ с особой осторожностью. Раньше мама вырывала листы, если я писал некрасиво, поэтому мне пришлось заиметь эту привычку. Писать больно из-за изрезанной руки. Но когда я чувствую эту боль, то вспоминаю о том, как она любит меня. И о том, что я — никто. Когда мама приходит домой, я уже заканчиваю с уроками. Слышу шуршание её пальто, стук каблуков, убираемых на специальную скамеечку. От запаха её духов пустота внутри тает. — Уроки сделал? - спрашивает она, глядя прямо на меня. Вывожу последний символ и коротко киваю, закрывая тетрадь. Мама вплотную подходит ко мне. Чувствую её дыхание на своей шее. Мне становится страшно и я пытаюсь сжаться, уменьшиться, словно если я это сделаю, то буду для неё незаметен. Но мама не бьёт меня. Лишь с улыбкой отстраняется. — А мы скоро с Дяденькой будем жить вместе. У тебя будет братик или сестрёнка. Радуйся. Будешь заботиться. Внутри всё сжимается. Я пытаюсь справиться с ужасным давящим чувством в груди. К горлу подступает ком. Не хочу жить с Дяденькой. Не хочу братика или сестрёнку. Мама только моя и больше ничья. Это существо внутри неё — паразит от Дяденьки, который будет портить её тело. Он будет жить в ней, расти, пожирать её ресурсы. Потом паразит появится на свет, получит всё внимание мамы и я останусь один. Мама забудет про меня, перестанет любить и начнёт заботиться только о нём. А Дяденька будет творить мерзкие вещи со мной своими пальцами-сардельками, пока она не видит. Он будет трогать меня за грязные места, шептать мне свои гадкие мыслишки, щекоча ухо горячим зловонным дыханием. Вместе с паразитом они будут выпивать соки из мамы, мучить её, пока она не умрёт от истощения и я не останусь один в их доме. Пустота пожирает всё оставшееся пространство грудной клетки, разрывая все органы. Из глаз начинают литься слёзы, дышать становится так тяжело, словно меня снова опустили головой в воду. Мама не замечает этого и уходит в свою комнату. Разговаривает с кем-то по телефону. Наверняка сообщает радостную новость. Я — брошенная мамина игрушка. С вырезанным на руке "НИКТО", главным и последним символом её любви. Самая лучшая, самая прекрасная мама бросила меня ради Дяденьки и его паразита. Но ведь это не их мама. Это моя мама, которую они решили отобрать. Они все меня ненавидят, они ненавидят маму, они хотят для нас только боли. Дяденька специально заразил её этим паразитом, чтобы нас мучить. Больной садист и маньяк со свиным рылом. Отвратительный психопат, мучитель, убийца. Я ложусь на кровать, которую мама застелила новым бельём и пытаюсь заглушить звуки рыданий подушкой. Свежая чистая белизна портится от моих соплей и слёз, но я не могу ничего с собой поделать и продолжаю портить её. Через некоторое слёз уже не остаётся и я лишь бессильно и жалко скулю, как побитая собака. Зная, что мама покинула меня. Зная, что я больше никогда и никем не буду любим. — Иди кушать. Ты с утра не ел. - доносится мамин голос с кухни. - Потом поменяем тебе бинты. Я вытираю лицо бинтами и послушно иду на кухню, стараясь успокоиться. Сажусь за стол. На ужин — рисовая каша на воде. Пахнет табаком. В маминых тонких пальцах снова тлеет огонёк сигареты. — Ты почему плакала? - её голос внезапно становится строже и холоднее. Когда она пристально смотрит на меня таким ледяным взглядом, я снова пытаюсь уменьшиться. - Что тебе там в школе поставили? - вижу, как губы мамы дрожат. Она злится на меня, но её голос абсолютно спокоен. В такие моменты мама меня особенно пугает. Она не ждёт ответа, она знает, что права, а я не смею спорить с ней. - Давай сюда руку. Не эту, другую. Я даю ей здоровую руку, зная, что сейчас будет. Я разозлил её. Сделал ей плохо своими слезами. Мама вдавливает сигарету в мою кожу, оставляя посреди шрамов новый ожог. Я зажмуриваюсь и стискиваю зубы от боли. Рука мелко дрожит, когда мама убирает сигарету и бросает её в стоящую на столе пепельницу из консервной банки. — Сволочь. Знаешь же, что заслужила. Просто мразь. Ешь давай, чего застыла. - бросает она сквозь зубы. Я принимаюсь за еду, поникая под её взглядом. На миг я даже чувствую, что любим и не брошен, ведь она снова заботится обо мне. - Чему ты можешь научить ребёночка от Дяденьки? Чему? Ты тупая сука, не учишься, страдаешь одной хернёй и ноешь. Выращу нормального ребёнка тебе в пример. Я останавливаюсь. Замираю не в силах есть дальше. Снова чувствую этот ком в горле, не дающий проглотить даже ложку. До боли закусываю губу, пытаясь сдержать слёзы. — Ну? Есть не хочешь? В тебя силой запихать? - мама хватает меня за волосы подтягивая к себе. Боюсь, что окунёт меня лицом в тарелку и заставит мыться, уже внутренне готовлюсь к тому, что придётся касаться своего голого тела под её присмотром. Но вместо этого она внезапно отпускает меня. - Иди в комнату. Достала. Ложись спать. Я ухожу, выключаю свет и без сил падаю на кровать, думая о том, что мама не поменяла мне бинты и теперь начнётся заражение крови. Наверное, так будет даже лучше. Я умру с гниющей рукой в больнице, а на столе будут лежать принесённые мамой яблоки. Или не будут?.. Мысль о том, что в это время мама будет рядом с Дяденькой, заставляет сердце болезненно сжаться. Она оставит меня одного умирать, а сама будет лобызаться с этим маньяком и лелеять его паразита в своём животе. Слёзы уже не получается сдерживать. Я осознаю, что теперь меня окончательно бросили. Меня бросили. Бросили. Единственный человек в мире, который любит меня, решил бросить. В мозгу бьётся только одна мысль: я хочу лишь, чтобы мама была рядом. И я знаю, что она будет рядом, моя мама, только моя, она будет только со мной, ведь я всё для этого сделаю. И я знаю, что сделать. Когда я осознаю, что должен совершить, голова начинает работать на удивление ясно. Больше не хочется плакать. Меня сопровождает лишь тревожное радостное ожидание. Настойчивый приятный мандраж, от которого покалывает в пальцах. Мама в очередной раз приходит проверить мой сон, и я притворяюсь, что сплю. Это наглая, мерзкая ложь, от которой хочется провалиться сквозь землю. Но мама не замечает её и уходит в свою комнату. Я жду ещё некоторое время. Ожидание давит, сжимает грудь, но оно необходимо. Теперь я точно знаю, что мама уснула. Выхожу из комнаты. Ступаю тихо — ещё тише, чем в школе, настолько тихо, что не раздаётся даже предательского скрипа половиц. Беру нож со стойки — специально выбираю покрупнее, не тот, которым мама резала меня. Холодная сталь в руке блестит, блестит красиво, ровно, не как эти туповатые глаза одноклассников, которые не хочется видеть. Предвкушение от предстоящего мне действа вызывает улыбку, и я позволяю ей сколько угодно искажать моё лицо, потому что знаю, что теперь никто это не запретит. Я подкрадываюсь к дивану мамы, прислушиваясь к мерному дыханию. Любуюсь красивым маминым лицом. Мои руки не дрожат. Действия точны и выверенны, словно я делал это уже много раз. Нож проникает прямо в мамино горло. Брызгает кровь, раздаётся булькающий хрип, она широко открывает глаза, но кричать не может — издаёт только смешное "бульк-бульк". Нож с чавканьем выходит из тела, и я продолжаю наносить удар за ударом — быстро и уверенно. Вскоре горло, грудь и живот мамы становятся полностью покрыты зияющими алыми дырами. Оказывается, я совсем не боюсь крови, когда она — чужая. Мама больше не дышит, и у меня вырывается странный смешок. Потом смешок перерастает в приступ хохота. Я смеюсь, смеюсь долго, искренне и радостно. Словно внутри меня те же колокольчики. Я очень давно не смеялся, так давно, что уже забыл, каково это. Когда я прекращаю, то бросаю нож на пол, ложусь на диван и засыпаю в ещё тёплых маминых объятиях, на мокрой постели, весь покрытый багровыми брызгами. *** Серый рассвет врывается в окно сквозь щель между шторами. Я выползаю из объятий мамы и подношу окровавленные пальцы к её губам. — Доброе утро. Я очень люблю тебя и никогда не брошу. Сегодня можешь не идти в школу. Давай весь день будем смотреть мультики, как в детстве! - говорит мама. Сажусь на диван и усаживаю уже холодную маму рядом. Беру с липкой от крови тумбочки пульт и включаю телевизор. Экран покрыт красными каплями. На канале с мультиками идут "Покемоны". Я прижимаю маму к себе, зная, что теперь никто не разлучит нас и мы навсегда будем вместе. — Я тоже люблю тебя, мама.