Два влюблённых игрока

Два влюблённых игрока: Дон и Пандора давно уже заметили то, что эти двое старательно, но совершенно безуспешно пытались скрыть. Неравнодушие Джина и Сесилии друг к другу было настолько очевидным, что его могли бы разглядеть даже новички, впервые переступившие порог их штаба. Это читалось во всём. В том, как их взгляды встречались чуть дольше положенного, а потом поспешно отводились в сторону. В том, как их пальцы невесомо соприкасались, когда они передавали друг другу очередную «очень важную» бумажку — бумажку, которую можно было просто положить на стол. В тёплых, почти интимных улыбках, которые они дарили только друг другу и никому больше. В желании задержаться рядом лишнюю секунду, найти любой предлог, чтобы не расходиться. Всё это по отдельности могло показаться мелочью, пустяком, который легко списать на крепкую дружбу. Но когда таких мелочей набиралась целая сотня, они складывались в картину, не оставляющую сомнений. Джин и Сесилия были влюблены. Безнадёжно, глубоко, по-настоящему. И при этом каждый из них свято верил, что их чувства — тайна за семью печатями. — Ну просто эталон скромности и конспирации, — как-то усмехнулся Дон, наблюдая, как Джин, думая, что никто не видит, провожает взглядом удаляющуюся Сесилию. Взгляд у парня был такой, словно он смотрел на восход солнца, который вот-вот скроется за горизонтом и больше никогда не вернётся. Пандора, сидевшая рядом и листавшая какой-то журнал, подняла глаза и проследила за его взглядом. — Ага. А она, кстати, только что трижды обернулась, делая вид, что проверяет, не забыла ли сумку. — Пандора покачала головой с доброй усмешкой. — Два сапога — пара. Такие же скрытные, как улитки в раковинах. Дон откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он смотрел в потолок, но мысли его витали где-то далеко. — Знаешь, я в Джине уверен на сто процентов. Я столько раз видел, как он на неё смотрит… Как он радуется любой возможности помочь ей — в бою, с её Инфинити, с какой-нибудь бытовой мелочью. Он готов бросить всё и бежать к ней по первому зову. Даже если она не зовёт. Он сам прибегает, как пёс, который заслышал шаги хозяина. — А в ней ты сомневаешься? — Пандора прищурилась, отложив журнал. — Немного. — Дон честно пожал плечами. — Девушки — они другие. Могут проявлять внимание иначе. Я не хочу ошибиться и создать неловкость. Понимаешь, если я скажу Джину: «Давай, она тебя любит», а на самом деле она видит в нём только друга… Это будет катастрофа. Джин сломается. Пандора понимающе кивнула. Но сомнения развеялись быстрее, чем они ожидали. Слуга Сесилии, Дэвис, — парень наблюдательный и не по годам рассудительный — однажды за утренним чаем между делом обронил: — Моя госпожа в последнее время очень рассеянна. Особенно когда речь заходит о господине Джине. — Он отхлебнул чай и добавил с лёгкой, почти отеческой улыбкой: — Стоит мне произнести его имя, как она начинает смущённо отводить глаза, накручивать на палец волосы… И улыбается так нежно, словно вспоминает что-то очень тёплое. Абсолютно, как ей кажется, незаметно для меня. Но я же не слепой. Дэвис сделал паузу, поставил чашку на блюдце и вздохнул с такой интонацией, будто ему приходилось быть свидетелем сотен подобных историй. — Ох уж эта влюблённость… Совершенно затмевает разум. Даже самого светлого. Дон и Пандора переглянулись. Вопросов больше не оставалось. — Значит, так, — Пандора решительно отставила кружку и сложила руки на столе. Её глаза горели огнём решимости, который обычно появлялся перед важным боем. — Нам нужно поговорить с ними. Но не напрямую, не в лоб. Сначала аккуратно разузнать, подтвердить их чувства из первых уст. — А смысл? — Дон удивился, приподняв бровь. — И так же всё ясно, как солнечный день. — А вдруг они не хотят признаваться? — возразила Пандора. — Вдруг у них есть причины? Профессионализм, боязнь испортить дружбу, какие-то личные обстоятельства… Или расклад карт Таро у сомнительной гадалки, в конце концов! Нельзя просто взять и ворваться в чужую душу с тараном. Дон закатил глаза, но добродушно. Пандора всегда была такой — осторожной, вдумчивой, иногда до смешного. — Ладно-ладно. Давай по-твоему. Тогда так: ты и Дэвис беседуете с Сесилией. А я поговорю с Джином. Лучшие друзья — больше шансов на откровенность. Он мне такое расскажет, что вам и не снилось. — Согласна, — кивнула Пандора, и в её голосе прозвучала сталь. — Но будь мягче. Джин — парень ранимый, хоть и скрывает это за маской невозмутимости. Дэвис, стоявший у окна и протиравший стекло до зеркального блеска, молча поклонился в знак согласия. В его глазах читалось: «Ну наконец-то, господа, вы решились на это благое дело». Операция «Два влюблённых игрока» началась. --- Вечер выдался на редкость тёплым и тихим. Воздух был прозрачным, как родниковая вода, и наполнен ароматом цветущих лип. Они собрались в доме у Сесилии — большой светлой гостиной с высокими окнами, выходящими в сад. После совместного ужина, когда тарелки были убраны, а свечи на столе догорали, Джин и Дон вышли на балкон. Первый всё ещё витал где-то далеко, украдкой поглядывая на блондинку, которая осталась в гостиной с Пандорой и Дэвисом. Она поправляла волосы — привычный жест, который Джин считал самым очаровательным на свете. — Эй, Земля вызывает Джина! — Дон махнул рукой перед лицом друга, щёлкнув пальцами у самого носа. — Ты где? В облаках? — А? Что прости? — Джин моргнул, возвращаясь в реальность, и почувствовал, как к щекам приливает жар. Чёрт. Его только что застукали за очередным залипанием. Дон усмехнулся — той самой усмешкой, которая означала «я всё знаю и сейчас тебя разделаю под орех». Он развернул друга к себе лицом и положил руки ему на плечи — жёстко, но по-дружески, как старший брат, который собрался читать нотацию. — Я говорю: тебе Сесилия нравится? — спросил он прямо, глядя в глаза. Ни тени сомнения, ни намёка на шутку. — И не отнекивайся. Я не слепой. И не глухой. И уж точно не дурак. Просто ответь мне честно, ладно? Не нужно врать. Мы же друзья. Джин открыл рот, потом закрыл. Слова застряли где-то в горле комком, который никак не хотел проталкиваться. Вот чёрт! Где он прокололся? Он же так старался! Он же был осторожен, как шпион на вражеской территории! Он продумывал каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд. Или… или всё было настолько очевидно, что даже новорождённый щенок и то заметил бы? — С чего ты это взял, Дон? — Джин попытался усмехнуться, но усмешка вышла нервной и дрожащей, как осенний лист на ветру. — Я не очень понимаю твой вопрос. Сесилия — просто моя подруга. Хорошая подруга. Товарищ по команде. И всё. — Ну-ну, «просто подруга», — протянул Дон с ехидством, которое могло бы растопить лёд в Арктике. — Слушай, гений незаметности и лучший игрок в нашем городе. Давай я перечислю? Чтобы ты наконец понял, насколько ты прозрачный, как оконное стекло. Он начал загибать пальцы, и с каждым загибанием лицо Джина становилось всё краснее — сначала розовым, потом алым, потом пунцовым. — Ты смотришь на неё дольше, чем нужно. Иногда просто зависаешь и рассматриваешь её с ног до головы — ну вот как минуту назад, когда она поправляла волосы. Это очень заметно, поверь. Ты радуешься, как ребёнок, которому купили самую большую игрушку в мире, когда можешь ей помочь — в бою, с её Инфинити, даже если она не просит. Когда вы остаётесь наедине, ты выходишь потом весь красный, но счастливый до ушей, и ещё полдня ходишь с глупой улыбкой, которую невозможно скрыть. Джин дёрнулся, но Дон не остановился. Он только крепче сжал плечи друга. — Вы касаетесь друг друга без всякой причины. Помнишь, на прошлой неделе смотрели мелодраму? — Дон наклонился ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Вы просто сидели и соприкасались ладонями. Не держались за руки, нет — именно соприкасались. Будто боялись спугнуть это хрупкое, невесомое «сейчас». Очень незаметно, гении вы наши дорогие. — Дон, прекрати… — А когда она сожгла ужин? — Дон даже не думал прекращать. Он вошёл во вкус. — Ты побежал покупать её любимый шоколад, успокаивал её, хотя она уже через пять минут перестала расстраиваться и даже посмеивалась над собой. А потом предложил приготовить что-нибудь вместе, лишь бы она улыбнулась. И ты ходишь с ней по магазинам. Ты. Который ненавидит шоппинг больше, чем проигрывать в «Надо». Ты готов таскаться по магазинам часами, примерять с ней шарфики и обсуждать, какая туфелька лучше подходит к сумочке. Это ли не любовь? Джин закрыл лицо руками. Ладони были горячими, как печь. — ТАК! Всё, Дон, я понял! Можешь не продолжать! — выкрикнул он, но в голосе не было злости — только отчаяние и стыд. — А ещё ты встаёшь на полчаса раньше, когда знаешь, что она придёт на тренировку. Ты помнишь, какой чай она любит — с бергамотом и ложечкой мёда, не больше и не меньше. Ты поправляешь ей воротник, если он вывернулся, и делаешь это так естественно, будто это самое важное дело в твоей жизни. Ещё… — Я сказал — понял! — Джин отнял руки от лица. Он был пунцовым, как перец чили. И сгорал от стыда, словно его бросили в жерло вулкана. — Значит, ты уже всё понял… — Не только я. Дэвис. Пандора. — Дон похлопал друга по плечу с доброй, почти отеческой улыбкой. — Эх, не быть тебе Бэтменом, Джин. Не быть. Ты скорее Робин — преданный, но слишком заметный. Джин тяжело вздохнул и опёрся руками на перила балкона, глядя в сумеречный сад. Тени деревьев вытягивались длинными пальцами, где-то в траве стрекотали кузнечики, и воздух был таким сладким, что кружило голову. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Ладно. Раз уж всё раскрыто… Он действительно любил Сесилию. Любил так, что это чувство заполняло всё его естество, каждую клеточку, каждую мысль. Он любил, как она злилась — смешно надувая губы и сверкая глазами, словно рассерженный котёнок. Как радовалась — заразительно, звонко, запрокидывая голову, и этот смех разливался по комнате тёплой волной. Как увлечённо рассказывала о стратегиях в «Надо», жестикулируя так активно, что едва не сбивала с ног окружающих. Как тихонько напевала себе под нос, занимаясь своими делами, и этот тихий напев успокаивал его лучше любого лекарства. Как поправляла волосы, как хмурилась, сосредоточенно читая, как кусала губу, когда о чём-то задумывалась. Для Джина она была словно маленький лучик света в холодной, бесконечной тьме. Тёплый, живой, невероятно родной. Тот самый свет, который зажигает звёзды на небе и заставляет улыбаться даже в самый хмурый день. — Ну, допустим… — выдавил он наконец, сглотнув комок в горле. — И что ты предлагаешь? Я не могу просто подойти к ней и признаться. Во-первых, я не уверен в её чувствах. Во-вторых, мы просто лучшие друзья. В-третьих… — Так, никаких «во-первых», «во-вторых» и «в-сто-первых»! — перебил Дон, сверкнув глазами. — Если вы продолжите просто играть в «Надо» с соперниками, ходить в приключения, а в свободное время сюсюкаться по-дружески, то чем любовь помешает? Вы и так всё время рядом. Никуда уезжать не придётся. И потом… — Дон заговорщицки понизил голос, оглянувшись на дверь в гостиную. — Сесилия к тебе не равнодушна. Уж поверь мне. Я видел, как она на тебя смотрит, когда ты не видишь. Джин медленно поднял голову. В его глазах мелькнула робкая надежда — такая хрупкая, что её можно было раздавить пальцами. — Ты… правда так считаешь? Что она ответит мне взаимностью? — Абсолютно. — Дон хлопнул его по спине так, что тот кашлянул. — Ты только расскажи ей. Не тяни, не жди подходящего момента — его никогда не будет. Просто подойди и скажи. Если что, я помогу. Ты же знаешь — мы всегда за тебя горой. И не только я — вся команда. Джин посмотрел на звёзды, только начинающие зажигаться на тёмно-синем небе, потом на свои дрожащие пальцы. Может… может, и правда стоит попробовать? А если что пойдёт не так — они вместе справятся. В своих друзьях он был уверен больше, чем в себе самом. Они всегда поддерживали, всегда находили нужные слова. — Ладно, — выдохнул он, и это «ладно» было похоже на клятву. — Я подумаю. Сегодня. И… спасибо, Дон. Правда. Я бы никогда не решился без твоего пинка. — Всегда пожалуйста, бро. — Дон улыбнулся и подмигнул. — Для того и друзья, чтобы пинать тебя в сторону счастья, когда ты сам боишься шагнуть. --- В это же самое время в маленьком уютном садике за домом царило неловкое молчание, которое можно было резать ножом. Сесилия сидела на деревянной скамейке, задумчиво теребя край платья, и что-то тихонько напевала — старую мелодию, которую она слышала когда-то в детстве. Пандора и Дэвис расположились напротив — на траве, под старой яблоней, ветви которой были усыпаны мелкими белыми цветами — и отчаянно переглядывались. «Ну давай ты начинай», — говорил взгляд Пандоры, полный отчаяния. «Нет, вы же её подруга!» — отвечал взгляд Дэвиса, не менее отчаянный. «Я не могу! Она такая нежная, как я ей в лоб скажу: «Ты влюблена?»» «А я её слуга, это будет неловко! Я должен соблюдать субординацию!» Сесилия, заметив эту странную пантомиму, отвлеклась от своих мыслей и с лёгкой, доброй усмешкой посмотрела на них. Она откинула прядь волос с лица и склонила голову набок. — Вы чего такие смущённые? — спросила она мягко, но с ноткой любопытства. — Я уже заметила, что вы как-то странно на меня смотрите. Будто хотите что-то спросить, но боитесь. Не бойтесь, я не кусаюсь. Пандора открыла рот, закрыла. Дэвис кашлянул в кулак. Тишина затягивалась, и с каждой секундой становилась всё плотнее. — Госпожа Сесилия… — наконец начал Дэвис, но голос его предательски сел, превратившись в писк. — Я… точнее мы с Пандорой… Мы хотели… — Вы хотели о чём-то поговорить? — Сесилия наклонила голову ещё ниже, и в её глазах зажглись искорки. — Выкладывайте уже, не томите. Я терпеливая, но не до бесконечности. — Ну, да, — выпалила Пандора, сдавливая пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки. — Мы хотели кое-что спросить… Мм… а ты, ну… Как ты относишься к Джину? Он тебе… нравится? Не как друг, а… ну ты понимаешь и чувствуешь. Сесилия замерла. На секунду её лицо стало абсолютно непроницаемым — как белый лист бумаги, на котором ещё ничего не написано. И Пандора уже испугалась, что перегнула палку, что сейчас она встанет и уйдёт, хлопнув дверью. Но потом щёки девушки залил мягкий, нежный румянец, она отвела взгляд в сторону, к цветущим кустам роз, и её губы тронула виноватая, почти детская улыбка. — Ах вот вы о чём… — тихо сказала она, и в её голосе зазвучало что-то тёплое и уязвимое. — Мне казалось, что я намного лучше скрываю свои чувства. Прятала их за семью замками, а вы всё равно нашли и откопали. Она помолчала, покусывая губу. Потом глубоко вздохнула — так глубоко, словно собиралась нырнуть в омут — и посмотрела на друзей открыто и честно, без тени притворства. — Но раз уж вы поняли… не буду вам врать нету смысла спорить и отрицать. Да. Я влюблена в Джина. По уши, как говорится. И, наверное, уже очень давно. С того самого дня, как он впервые улыбнулся мне после проигранного боя и сказал: «В следующий раз обязательно будет лучше». Эта улыбка… она запала мне в сердце. Пандора выдохнула с таким облегчением, будто с её плеч сняли мешок с картошкой весом в сто килограммов. Дэвис с уважением кивнул — его госпожа была не только красива, но и мужественна в своей честности. — О боже, — выдохнула Пандора и тут же подскочила, бросилась к Сесилии и крепко её обняла, прижав к себе так, будто хотела защитить от всего мира. — Славу Богу а мы-то переживали и накручивали себя! Думали, ты расстроишься или рассердишься. Думали, что ты закроешься и уйдёшь в отказ. Сесилия сначала удивлённо охнула, а потом звонко, по-настоящему рассмеялась — тем смехом, который Джин так любил и который мог растопить самое холодное сердце. Она обняла Пандору в ответ и потрепала её по непослушным волосам, которые торчали во все стороны, как одуванчик. — С ума сойти, — прошептала она, прижимаясь щекой к макушке подруги. — А я боялась. Боялась, что кто-то примет меня за легкомысленную дурочку, которая влюбляется налево и направо. Что осудят. Что… что он не ответит мне тем же. И тогда наша дружба рухнет, и я потеряю самое дорогое, что у меня есть. — Да ты что! — Пандора отстранилась, взяла лицо Сесилии в ладони и посмотрела ей прямо в глаза, серьёзно и твёрдо. — Джин тебя обожает! Это же всем видно, кроме тебя самой. Он смотрит на тебя так, будто ты — всё солнце в его вселенной. Дэвис подошёл и встал рядом, мягко улыбнувшись. Он сложил руки на груди и слегка поклонился. — Моя госпожа, — сказал он тихо, но твёрдо, как клятву. — Я служу вам много лет и никогда не видел, чтобы вы на кого-то смотрели так, как на господина Джина. И он — только на вас. Поверьте старому слуге. Я знаю, о чём говорю. — Ты не старый, Дэвис, — фыркнула Сесилия, вытирая непрошеную слезинку, которая всё-таки выскользнула из глаза. — Тебе всего тридцать. — Старый душой, — поправился он с поклоном, и в его глазах блеснула хитринка. Пандора взяла Сесилию за руки и сжала их, передавая тепло и поддержку. — Слушай меня внимательно, подруга. Признайся ему. Сегодня же. Или завтра. Но чем скорее, тем лучше. Не тяни, не жди знака свыше. Поверь мне, всё будет хорошо. Вот увидишь! Джин точно тебе не откажет. Ты ему тоже очень нравишься. Мы все это знаем, и ты знаешь, если честно сама с собой. Сесилия опустила глаза. Её сердце билось где-то в районе горла, готовое выскочить и убежать. Страх всё ещё сидел внутри — липкий, холодный, как змея под камнем. Но слова подруги и верного слуги согревали, как глинтвейн в зимний вечер, разгоняя этот страх по углам. — Ладно… — прошептала она наконец, и в этом шёпоте слышалась решимость. — Я… ещё немного подумаю. Хорошо? Вы так резко на меня с этим свалились, я даже не поняла толком, что происходит. Дайте мне время собраться с мыслями. — Конечно, конечно, — поспешно сказала Пандора, отпуская её руки. — Мы не торопим. Просто… помни: мы рядом. И мы верим в вас. Верим, что у вас всё получится. — Спасибо, — искренне ответила Сесилия и улыбнулась уже спокойнее, без тени принуждения. — Вы настоящие друзья. Лучшие, каких только можно пожелать. Дэвис отступил на шаг и низко поклонился, коснувшись рукой груди. — Простите нас, госпожа Сесилия, если мы вас смутили. Мы постараемся больше не тревожить вас без нужды. — Вас нельзя не тревожить, вы моя семья, — мягко возразила Сесилия, вставая со скамейки. — А семья имеет право задавать неудобные вопросы. Даже самые неудобные. --- До самого вечера в доме царила странная, напряжённо-тёплая атмосфера, похожая на затишье перед бурей. Джин и Дон вернулись с балкона через полчаса. Джин был непривычно задумчив, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, но в его глазах горел какой-то новый, решительный огонёк — тот самый, который появляется у человека, принявшего важное решение. Дон же светился самодовольством кота, который украл сметану, но старался этого не показывать, делая вид, что ничего не произошло. Сесилия, Пандора и Дэвис вскоре тоже вернулись в гостиную. Девушка старалась держаться как обычно — улыбалась, шутила, наливала чай. Но каждый раз, когда её взгляд случайно встречался со взглядом Джина, она мгновенно краснела и отворачивалась к окну, делая вид, что рассматривает звёзды. Джин, в свою очередь, внезапно забыл, как пользоваться руками: дважды уронил кружку с чаем (чай, к счастью, был уже холодным, так что никто не обжёгся), один раз споткнулся о ковёр, хотя шёл по прямой, и трижды ответил невпопад на вопросы, которые ему никто не задавал. Пандора и Дон переглядывались с таким видом, будто смотрели самый захватывающий сериал в своей жизни, и каждые пять минут обменивались многозначительными улыбками. Дэвис бесшумно скользил по комнате, поправляя шторы и поднося печенье, и лишь изредка позволял себе едва заметную улыбку в усы. Он выглядел так, будто знал какой-то великий секрет, но не спешил им делиться. — Ну что, — наконец нарушил молчание Дон, когда солнце начало клониться к закату и комната наполнилась золотистым светом, который делал всё вокруг похожим на старую фотографию. — Может, сыграем во что-нибудь? Или погуляем? Вечер-то какой! Небо чистое, воздух свежий — грех сидеть в четырёх стенах. — Давайте в сад, — неожиданно предложила Сесилия, бросив быстрый взгляд на Джина. В этом взгляде было что-то робкое, почти умоляющее. — Там сейчас очень красиво. Розы расцвели на прошлой неделе, и их запах… он просто волшебный. — Отличная идея! — тут же подхватила Пандора, чуть не подпрыгивая на месте. — Джин, ты идёшь? Ты же любишь розы, правда? — Я… да, конечно, — кивнул он и встал так резко, что стул едва не опрокинулся, и только чудом удержался на двух ножках. В саду было и правда чудесно. Закатное солнце окрашивало всё в персиково-розовые тона, как акварель, разлитая по небу. Воздух был наполнен сладким ароматом цветов и той особенной прохладой, которая спускается с холмов, когда день переходит в вечер. Где-то вдалеке, за садом, пели цикады, и их монотонная песня создавала ощущение покоя. Они разбрелись по дорожкам, усыпанным мелким гравием, который приятно хрустел под ногами. Пандора и Дон демонстративно увлеклись разглядыванием куста гортензий, которые цвели пышными шапками, и делали вид, что их совершенно не интересует, что происходит на скамейке у старого дуба. Они даже отошли подальше, громко обсуждая какой-то несуществующий сорт роз. — У них такая тактика тонкая, как кирпич, брошенный в окно, — тихо хмыкнул Джин, провожая взглядом удаляющихся друзей. — Зато с добрыми намерениями, — так же тихо ответила Сесилия и вдруг нервно хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Повисла пауза — долгая, тягучая, как карамель. Они сидели рядом, почти касаясь плечами, и оба смотрели на розовый куст, который уже заслужил бы орден за свою красоту и терпеливость, если бы они действительно его рассматривали. Но они не рассматривали. Они ждали. Каждый боялся сделать первый шаг. Сесилия теребила край платья, накручивала на палец прядь волос и кусала губу. Она собиралась с духом, чтобы сказать те самые слова, которые вертелись на языке. Но каждый раз, когда она открывала рот, страх сжимал горло, и слова превращались в беззвучный шёпот. Джин сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на свои колени, на траву под ногами, на небо — куда угодно, только не на неё. Потому что если он посмотрит на неё сейчас, в этом золотистом свете, с этими розами в волосах (одна белая роза случайно упала на её плечо), он не сможет молчать. Или, наоборот, не сможет сказать ничего, кроме какого-то невнятного мычания. И тогда Джин принял решение. Он глубоко вздохнул — так глубоко, что лёгкие заныли — и повернулся к ней. Весь мир сузился до одной точки. До неё. — Сесилия, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, непривычно, будто он не пользовался им целую вечность. Она вздрогнула и подняла на него глаза — большие, ясные, в которых отражались и закат, и звёзды, и вся его жизнь. — Джин? — тихо спросила она, и в этом вопросе было столько надежды, что у него перехватило дыхание. — Я… — начал он и запнулся. Слова никак не хотели складываться в предложения. — Я должен тебе кое-что сказать. И пожалуйста, не перебивай. Потому что если ты перебьёшь, я никогда не решусь. Я снова спрячусь в свою раковину и буду притворяться, что ничего не чувствую. Она кивнула, прижав руки к груди. Её сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на другом конце сада. — Я люблю тебя, — выдохнул Джин, и это «люблю» вырвалось из него, как пробка из бутылки шампанского. — Не как друга. Не как товарища по команде. Не как союзника в бою. Я люблю тебя. По-настоящему. Глубоко. Безнадёжно. Я понял это не сегодня и не вчера. Я понял это очень давно, просто боялся себе признаться. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Его глаза блестели в закатном свете. — Помнишь тот день, когда мы проиграли бой «Девяти звёздам»? — продолжил он, и в голосе его зазвучала нежность. — Я тогда злился на себя, ненавидел себя за слабость. А ты подошла, улыбнулась и сказала: «Ничего страшного. В следующий раз обязательно выиграешь. А пока — пойдём, я угощаю тебя мороженым». В тот момент я понял, что ты — не просто подруга. Ты — та, ради кого хочется становиться лучше. Ради кого хочется побеждать не только в игре, но и в жизни. Сесилия ахнула. Её губы задрожали, а по щеке скатилась слеза — горячая, солёная, счастливая. — Я люблю, как ты злишься, — продолжал Джин, и теперь слова лились рекой, которую уже невозможно было остановить. — Как смешно надуваешь губы и сверкаешь глазами. Как радуешься, и твой смех разносится по всей комнате, и все вокруг невольно улыбаются. Как рассказываешь о стратегиях, жестикулируя так, что чуть не сбиваешь меня с ног. Как напеваешь себе под нос, когда думаешь, что никто не слышит. Как поправляешь волосы, как хмуришься, как кусаешь губу. Он протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся её щеки, вытирая слезу большим пальцем. — Я люблю тебя всю. Целиком. Со всеми твоими достоинствами и недостатками. С твоей вспыльчивостью и добротой. С твоей неуверенностью и твоей силой. И я не требую от тебя ответа прямо сейчас. Я понимаю, если ты не готова. Если ты видишь во мне только друга. Но я не мог больше молчать. Я бы сошёл с ума от этого молчания. Он замолчал, опустив руку, и отвернулся, чтобы не видеть её лица. Он боялся увидеть там жалость или, что хуже, растерянность. А Сесилия… Сесилия сидела, не в силах вымолвить ни слова. Её сердце готово было выпрыгнуть из груди, в голове шумело, а слёзы текли по щекам ручьями — но это были хорошие слёзы. Самые лучшие слёзы в её жизни. — Джин… — прошептала она, и голос её прервался. — Джин, посмотри на меня. Он медленно повернулся, и в его глазах застыл страх — страх быть отвергнутым. — Ты… правда всё это чувствуешь? — спросила она, не веря своим ушам. — Конечно правда, — ответил он твёрдо. — Каждое слово. Она всхлипнула, а потом рассмеялась — тем самым звонким, счастливым смехом, который он так любил. — Дурак, — сказала она, и в этом «дурак» было столько любви, что у него закружилась голова. — Какой же ты дурак, Джин. Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя, наверное, с того самого дня, как ты впервые улыбнулся мне. Я просто боялась признаться. Боялась, что ты не ответишь. Боялась, что ты видишь во мне только подругу. Она взяла его руки в свои — они были тёплыми и немного дрожали — и сжала их. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты — мой свет, моя опора, мой самый лучший друг и теперь… теперь ещё кое-кто. — Кое-кто? — переспросил он с замиранием сердца. — Мой любимый человек, — прошептала она и, наклонившись, поцеловала его. Поцелуй был недолгим — всего несколько секунд. Но в эти секунды уместилось всё: и их общие бои, и совместные чаепития, и случайные прикосновения, и долгие взгляды украдкой, и тайные улыбки, которые они дарили только друг другу. И обещание быть рядом всегда, что бы ни случилось. Когда они отстранились, в глазах обоих стояли слёзы — счастливые, чистые, как утренняя роса. — Я люблю тебя, — сказал Джин, и теперь эти слова звучали легко и свободно. — А я тебя, — ответила Сесилия, улыбаясь сквозь слёзы. Из-за куста гортензий раздался приглушённый всхлип. — Они целуются! — прошептала Пандора в голос, вытирая глаза рукавом. — Они правда целуются ураа! — Я же говорил, — с удовлетворением сказал Дон, и в его голосе звучала гордость за друга. — Я же говорил, что всё будет хорошо и они будут вместе. — Тихо вам! — зашипел Дэвис, хотя сам утирал глаза уголком платка и шмыгал носом. — Дайте им минуту! Не мешайте им! Джин и Сесилия отстранились друг от друга, услышав шум. И, взглянув в сторону кустов, где отчаянно прятались трое их друзей — Пандора свешивалась с ветки, Дон стоял как вкопанный, а Дэвис прикрывался фартуком, — рассмеялись. Свободно, счастливо, облегчённо. — Вылезайте уже, — позвала Сесилия, не выпуская руки Джина из своей. — Всё равно всё видели. И слышали, судя по всему. — Мы? Нет! — Пандора вышла из-за кустов с абсолютно невинным лицом, хотя её красные глаза и мокрые щёки выдавали её с головой. — Мы просто… любовались флорой. Да, Дон? — Абсолютно. Флорой. И фауной. Очень редкой, — кивнул Дон, но его улыбка растянулась от уха до уха, и он даже не пытался её скрыть. — Фауной влюблённой, между прочим. Дэвис просто поклонился, и в его поклоне читалось такое глубокое, такое искреннее «наконец-то», что все снова засмеялись — уже впятером, общим, дружным смехом. --- В тот вечер они долго сидели в саду — теперь уже все вместе. Кто-то принёс пледы, кто-то — горячий шоколад с маршмеллоу, а Дэвис откуда-то достал старый плед с бахромой, который пах лавандой. Джин и Сесилия не отпускали рук друг друга, и никто не шутил по этому поводу. Никто не подкалывал, не делал ехидных замечаний. Все понимали: это не просто влюблённость, не мимолётное увлечение. Это то, что бывает раз в жизни. То, ради чего стоит жить. Звёзды над садом зажигались одна за другой, словно поздравляя их с этим тихим, но таким важным началом. Где-то вдалеке запел соловей, и его песня была такой красивой, что у всех перехватило дыхание. — За вас, — подняла кружку Пандора, и в её глазах блестели звёзды — и настоящие, и отражённые. — За то, чтобы вы всегда были так же счастливы, как сейчас. И чтобы никто и ничто не могло вас разлучить. — И чтобы в «Надо» вы побеждали не только соперников, но и все сомнения, — добавил Дон, чокнувшись с ней. — И чтобы у вас всегда был повод улыбаться друг другу. — И чтобы я успевал подавать вам чай вовремя, — скромно вставил Дэвис, поднося поднос с новыми кружками. — А если не успею — чтобы вы не сердились. Джин и Сесилия переглянулись и улыбнулись друг другу — той самой тёплой, домашней улыбкой, которую раньше дарили только тайком, украдкой, боясь, что кто-то увидит. А теперь они могли улыбаться открыто. И это было самое прекрасное чувство на свете. — Спасибо вам, — сказала Сесилия, оглядывая своих друзей. — Правда. Без вас мы бы… наверное, ещё год ходили вокруг да около. Или два. Или десять. — Это точно, — хмыкнул Джин. — Но теперь-то мы не отпустим друг друга. Ни за что. Он поцеловал её в висок, и она прильнула к его плечу, чувствуя, как внутри распускается что-то большое, тёплое, живое — похожее на тот самый розовый куст, под которым они признались. Только этот куст цвёл в их сердцах и будет цвести вечно. А звёзды всё зажигались и зажигались, и ночь окутывала сад своим бархатным покрывалом, и где-то далеко-далеко играла тихая музыка — или это просто ветер шумел в листве, но всем казалось, что это сама вселенная празднует их любовь. И они сидели так до полуночи, говорили обо всём и ни о чём, смеялись, пили шоколад, смотрели на звёзды. И никто не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, чтобы начаться снова — уже завтра, и послезавтра, и через год. Потому что у них теперь была любовь. А любовь — это самое главное приключение, которое только может быть. Конец.🎀🫰🏼