Часть 1

Я смотрел, как Аля кропотливо работает над очередной своей идеей — саше с ароматными травами. До этого дня я не имел ни малейшего представления о том, что это такое. Как и до этого все эти «панно», «лопапейса», «граттаж»... Моя подруга была человеком творческим в совершенно разных областях. Натура её разрывалась между всеми занятиями на свете, и я почему-то тоже затерялся здесь, в её мастерской, будто одно из её увлечений. И вообще у кого в пятнадцать лет на полном серьёзе, помимо своей комнаты, имеется МАСТЕРСКАЯ, мать твою... У меня даже спальни собственной нет. Многочисленные широкие полки, когда-то заботливо прибитые папой Али и раскрашенные ей самой краской узорчиками, цветами и грибочками, можно было рассматривать часами. Глиняные статуэтки древнегреческих богов, чуть более недавние минифигурки мифических существ, зачастую придуманные самой творительницей, засушенная коллекция цветов и листьев, DIY-штуки из интернета и многое, для чего я даже не знаю правильного названия. И это только полки! При взгляде на стены, пол и потолок у меня начинали слезиться глаза от боли контрастных красок и других всяких штук-для-творчества-которых-я-не-знаю. И да, в комнате царил хаос. Я не сказал «творческий беспорядок», потому что сама Аля была самым творческим, что случалось с этим миром, а её комната — отражением творческих её внутренностей, так что если присваивать это свойство ещё и бардаку на всех поверхностях, то не уверен, что выдержу такую концентрацию творчества. Я снова протёр глаза и вздохнул: никогда не привыкну. Аля наконец соизволила обратить на меня внимание, выключив машинку, и тихо ойкнула. Я знал, что это значило. Она опять забыла, что я сижу здесь. Такое повторялось не раз и не два, но я отлично понимал её. Вдохновение находило на Алю внезапно, я видел этот момент, он всегда выглядел одинаково. Подруга начинала пялиться вверх, широко открыв тёплые карие глаза, явственно представляя перед ними новый шедевр, а после виноватым взглядом смотрела уже на меня. Мне не оставалось ничего, кроме того как кивнуть и направиться в «место одухотворения». Кто знает, может, в этот раз из-под кисти моей подруги родится новая Мона Лиза. — Извини, я снова что-то потерялась во времени, — Аля смущённо, но искренне улыбнулась, отбросив со лба пару кудрявых светлых прядок. — Да не парься, всё норм, — мне на самом деле нравилось наблюдать за ней во время процесса создания произведений. Такое искреннее, обращённое то ли глубоко внутрь, то ли далеко за пределы всего сущего выражение никогда бы не смогло появиться у меня. У Али внутри был какой-то просторный мир неимоверной красоты и разнообразия, который ей было необходимо переносить в эту реальность через искусство; у меня была выжженная сигаретным дымом бесплодная пустыня. Но я как дурак сидел и смотрел на неё, надеясь, что её магическая аура впитается в меня и сделает что-то с глухой душевной пустотой. Аля откинулась на мягкое кресло-мешок и выдохнула, определённо испытывая приятную утомлённость, но тут же вскочила с вопросом: — Будешь чай? Она стояла, то поднимаясь на носочках, то опускаясь, и вопросительно смотрела на меня. Эта черта мне всегда нравилась: её слова действительно имели смысл. Я всегда отвечал «да», если вопрос касался чая, но из раза в раз она всё равно спрашивала. А то бывало: всунут друзья стакан непонятно чего в руки — и отказываться вроде бы уже неудобно. Это не вопрос формальности, а вопрос выбора. От Али я нахватался до хрена философских рассуждений. После вопроса о чае всегда шла интрига, какая-то неожиданность, и сегодня подруга спросила: — Сыграем в три цвета? Я кивнул, даже не прося объяснить правила, полностью доверяя ей. Она выложила передо мной три стикера: синий, красный и розовый. С серьёзным выражением лица, сведя русые брови к переносице, она спросила: — Выбери наиболее фиолетовый. Я взял в руки синюю бумажку. Аля с удовлетворением кивнула: — Имбирные пряники, переворачивай. На другой стороне было три числа: 6, 2, 4. На мой недоумевающий взгляд подруга протянула два игральных кубика. Я бросил их, и выпало 2 и 5. Теперь Аля протягивала мне уже шахматную доску и объясняла дальше: — Пользуешься той шахматной фигурой, которая стоит на F4, и ходишь семь очков, исходя из правил хождения фигур. Через минуту моя ладья стояла на клетке А6, и Аля многозначительно вынесла вердикт: — Ладья — это черешневое варенье! А клетке А6 соответствует... лимонная тарталетка и шоколадные конфеты. Каждый раз Аля придумывала новый способ придумать, какую сладость выпить им с чаем. Игры, которые выдумывались прямо в процессе. Подруга однажды призналась, что выдумывает всякие маленькие странности и сюрпризы ради интереса. Потому что когда-то ей «стало скучно жить». Эта информация тогда перевернула мой мир. Я не мог поверить в то, что вечно весёлая Аля когда-то могла думать о... Нет, я, верно, неправильно её понял тогда. Возможно, подруга просто имела в виду то, что тогда она не имела увлечений и жила слишком повседневно. Во всяком случае, я её не переспрашивал. Выходя из её дома, всякий раз я чувствовал это неприятное ощущение внутри. Потому что здесь не было и следа творческой Али, а модерновый ремонт, пол, словно из мрамора, и здоровенные антикварные часы, чьё тиканье всегда бесило меня. Весь дом просто пах богатством. Такое ощущение, что я в ёбаном особняке, а не в пятикомнатной квартире. И, невольно перенимая привычки родителей, мой взгляд оценивающе проходился по всем вещам и сравнивал. Вот зачем я только начал это делать? Как ни старался я остановиться, но каждый раз, когда я слышал тиканье этих часов, это запускало во мне данный процесс. Я стал вспоминать и подсчитывать все материалы, которые тратила за неделю Аля; естественно, всё необходимое для её работ стоило неимоверных денег, при пересчёте которых меня начинало тошнить. Но ещё и неприятно ёкало в груди и накатывала волна стыда от мысли, чем я занимаюсь. По пути домой я опять повторял слова у себя в голове: социальное неравенство существует, но ни я, ни Алиса в этом не виноваты. Всё в порядке. Но факт оставался фактом. Она была святым, одухотворённым божеством, наполненная жизнью и способная творить. А я был никем. Просто один из миллиардов. Я, пустой и ничем не увлечённый. Я, не ожидающий какого-то особенного будущего и обречённый на жизнь среднестатистического человека. Я, не имеющий даже драматического прошлого, чтобы это оправдать. Я. *** — Подожди, ты реально вместо сигарет перешёл на эту херню? Вика осуждающе смотрела на меня, зажав между губами сигарету и выдыхая дым мне в лицо. Я пожал плечами: — Ну курилка — и чё? — Бляяя, ты тупой. Скоро дышать без неё не сможешь. Вика выхватила её из рук и протянула свою пачку. Я особенно не сопротивлялся, просто тогда хотел попробовать что-то новое. У Вики дома мне было гораздо комфортнее, не давила эта атмосфера... ммм... собственного ничтожества. Узнавались схожие черты в квартире: полочка голого бетона между полом и обоями, одна не поставленная дверь, домофон, который держится на честном слове и никогда не открывает с первого раза, мебель, доставшаяся от бабушки. Это успокаивало. Я прилёг на кровать, даже не закурив. Не хотелось. Я думал об Але. Уже целый месяц я был одержим идеей приблизиться к ней, в смысле стать чуть более похожим. Но не просто так: мне хотелось изобразить её. Хрен знает, хоть красками, хоть сделать скульптуру, сделать папье-маше, выжечь её на дереве, профессионально сфотографировать. Главное — передать то, что я вижу. Потому что это нереально красиво, этот свет изнутри. Я исподтишка сделал пару фотографий во время процесса её работы и дома, достал акварель из Fix Price и начал рисовать. К сожалению, камера сожрала всё качество и само ощущение. Я был разочарован. Рисовал дальше по памяти, и когда через пару часов вполне был доволен, в мою комнату зашла мама спросить, нет ли светлых вещей для стирки. Украдкой взглянув на рисунок, она прокомментировала: — Себя рисуешь? Молодец, красиво. Это был конец. А я ведь вообще брюнет. Спустя ещё десять бесплодных попыток на моём столе стояли: кошмарная голова, слепленная из разноцветного пластилина, даже близко не напоминающая человека; эскиз карандашом, который представлял из себя неровный овал и мелкие завитушки вокруг него; и пара фотографий Али, которые я сделал, когда мы гуляли по набережной, — размытые и неудачные. Слепив всё это в один комок, я вздохнул: — Какой хернёй я занимаюсь?.. В итоге я решился рассказать Вике о своих муках и нарвался на вопрос, сказанный с широкой улыбкой: — Ты влюбился, что ли? Тут я совсем выпал. — Причём тут это? — Ну... Ты мне сейчас расписал её как самое прекрасное существо на свете, богиню, и о том, как ты пытался выразить свои чувства к ней... — Я не так рассказывал! И разве... Это не может быть по-дружески? Вика вздохнула и покачала головой: — Ты просто дурак. — Да ты не понимаешь! Она же не внешне меня привлекает, а внутренне... У неё же там целый мир! — Ага, и ты хочешь в нём поселиться. Поняли, приняли. А ты, эксперт по отношениям, в курсе, что, блять, любовь основывается на уважении, там, восхищении и прочем? То есть на качествах характера. Внешность — это... бонус. Своеобразная приманка, чтобы позже перейти к более осознанным отношениям. А от друзей к влюблённым переход самый простой. Я пытался переварить это всё в своей голове. Никогда не представлял Алю в качестве романтического интереса. Вика продолжала добивать мой мозг: — А это потому, что у друзей необходимый фундамент уже есть. То есть уважение, доверие, честность, понимание... Остаётся только добавить чувств — и всё. Представь, что Алиса призналась тебе, и что ты чувствуешь? — Вик, я, кажется, влюбился, — я покраснел всем лицом, потому что слишком много мыслей рождалось в моей бедной головушке. После этого я всё же закурил. *** Я вижу свет с закрытыми глазами, Когда ты в комнате творишь. И кажется иногда ночами, Что ты совсем-совсем не спишь. Ведь почему-то не уходит это чувство у меня, Что без твоей божественной воли не наступит ни единого дня. Твоя улыбка, лицо и руки — Я вижу твою душевную суть. Глаза твои нежны и хрупки, Мне хочется в них утонуть. Я разрушаю, а ты созидаешь, Смотря как распорядится судьба. Но если вдруг этим ты управляешь, То свяжи крепкой нитью себя и меня. Я тупой, пустой и нелепый, Но с этого самого дня Я влюбился в тебя так быстро и слепо. Я буду меняться каждый час, постепенно. Пожалуйста, благослови меня. Дрожащей после алкоголя рукой я нажал «отправить» сообщение, после этого с облегчением лёг на кровать. Неделя ожидания и обдумывания далась мне трудно. Меня пугало, с какой скоростью развиваются мои новообнаруженные чувства. Я думал об Але постоянно. Я представлял наш первый поцелуй. В различных сценариях. Я делал комплименты ей в голове и сам от этого был доволен; иногда это занятие продолжалось часами. Я очень сильно переживал, и мне снились кошмары о том, как Аля разбивает мне сердце одним взглядом. Не помню, чтобы меня когда-нибудь что-либо так волновало, и под конец недели я так измотался, что напился. Чуть больше, чем обычно. Таким образом, нелепейшее признание, которое наверняка ещё и прочитать невозможно, было отправлено Але. Наутро Аля пришла ко мне сама. Я не мог определить по её лицу, что она ощущает. Я был скорее занят тем, что мой пульс не хочет восстанавливаться рядом с ней, а голова болит после вчерашнего. И наверняка моё лицо опухло. Мне было страшно слышать ответ; уже успев прочитать, что я там настрочил ночью, я понимал, насколько дерьмовым было это признание. Так что помимо ускоренного ритма сердце будто ещё и перемещалось вверх-вниз. Алиса с укором посмотрела на моё состояние, всё ещё стоя у порога, и сказала: — Тебе нельзя так напиваться... Здоровье и вообще... Она замялась, будто начала не с того. — Это правда то, что ты... чувствуешь? Я, не в силах солгать, кивнул, унимая дрожь в конечностях. Алиса порывисто обняла меня. — Я готова попробовать. Этих слов было достаточно. И мир вновь успокоился.