Nice guys finish last

Макс слишком вспыльчив, чтобы смотреть правде в глаза. Он сносит всë на пути и не зря зовётся быком. Трасса отдаëтся ему, печально сминая повороты, чтобы священный болид мастера не осквернялся несовершенством касаний, крутясь и вылетая. Появление Нейны и правда кажется знаком свыше, хотя в такие вещи Макс не верит и уж точно не считает себя сентиментальным. Но импульсивность и гнев против воли слабеют и истаивают рядом с ней. Хотя не так быстро, как ей бы хотелось. Нейна — противоположность. Может, поэтому он нуждается в ней больше, чем разрешает себе думать. Тихий бриз в его шторм нужно уметь расслышать, и Макс учится слышать. Потому что вопреки всему отдаëт себе отчëт — она уравновешивает. А это жизненно необходимо, чтобы не наломать дров: не сломать челюсть Окону, за то, что грязно подрезал, не размазать по асфальту Расселла за потерю поула. Он смотрит на неё как великан на великую драгоценность, аккуратно трогая огромным пальцем в стремлении не навредить. Как неповоротливый ребенок на хрупкую игрушку — неверное движение, и ей конец. Разве с его умением быстро реагировать не должно быть иначе? С точностью поворотов, скоростью реакций? Просто она слишком нежная. Он не пытается делать больно, так выходит. Даже имя у неё мягкое и напевное — Ней-на. А его — резкое и колючее, как и он сам. Но пугает даже не то, что, как бы он ни старался, оставляет синяки на коже. Пугает другое: за бронёй быка, он обнаруживает несчастного котёнка, которому нужен кров и ласка, и в самом деле считает себя неудачником, неспособным убить слабость. Его коробит от осознания как сильно ему нужна ладонь на загривке — аккуратные почëсывание ногтями, от которых сводит шею, торс и ноги. Как нужны в волосах пальцы загребающие, гладящие и нежные. Слабость делает мягким. Но сглаживает углы, шлифует, и Макс сам не верит в нежность, которую обнаруживает в ответности, не верит в собственную способность дарить, чутко улавливая нюансы вздохов, стонов и улыбок в моменты близости. Иногда он захлебывается счастливой, по-детски наивной улыбкой. Но тут же мрачнеет. — Не надо держать меня за сердце, — говорит он. Или то, что она делает — берёт быка за рога? Обездвиживает и лишает преимущества? А потом спокойно ласкает приструнëнного котёнка? — Это нормально, — каждый раз отвечает Нейна. Неповоротливые пальцы, как не свои, начинают трогать, не оставляя синяков. И хотя Макс всё ещё крепко зажимает щёки вместе с волосами, целуя, отдаваясь и беря, он находит занимательным изучать трассу её тела (пальцами, губами или языком): траекторию поворотов на животе и груди, болезненные точки, грозящие вылетом, потерей очков и дисквалификацией. И самые сладкие, приносящие подиумы, места. «Так можно? А так нормально?» Он проверяет границы дозволенного. Взирает с улыбкой, устроившись у её коленей, — сидит она или лежит — и ловит себя на том, что чертовски искусен и знает куда и чем надавить. Пока она сама не задает настроение иного, не провоцирует накидываться с жёсткостью, лапать и хватать, оставляя те самые ненарочные синяки, которые остаются частью его природы. И в дикости такого секса, она даже кончает иначе, по-другому стонет, не в состоянии схватиться за тело, и едва ли не рвёт простыни. — Мне тебя не видно. — Сейчас смотри, — усмехается он, когда выпускает бëдра и даëт ей возможность перевернуться. Потому что противоположности притягиваются. Верно? И ей нужно именно то, что он по своей сути может дать. А впрочем, не всë ли равно? Там, в глазах одинаково одобрение и восторг, и те же самые последствия отката, сотрясающие тело, мягко ли или грубо. Нейна не спорит, смотрит и затягивает в пучину нежности — ладонями по щекам, вискам, на волосы. Дарит благодарные крепкие поцелуи. Плачет в губы про звëзды и космос. А он отмечает победы и посмеивается про себя. Потому что — стороны одной медали. *** Бык боится, когда проигрывает. И беснуется пуще прежнего. Ему не нужна жалость и вытирание соплей. Котëнок видится проблемой всех бед — он слишком ничтожен, чтобы соперничать, завоëвывать и достигать. Nice guys finish last Макс пытается его придушить, но тот воскресает с упрямством быка снова и снова. С бесконечным ли осознанием своей нужды? Когда её руки плавят броню… Ей просто нельзя к нему прикасаться. Он противится, когда Нейна зовёт и пытается утихомирить. Дёргается, выскальзывает из-под пальцев в волосах, из-под заботы, из-под сочувственного взгляда. Его коробит. От этих метаний стены усыпаются новыми вмятинами от кулаков. И когда Нейна просит: «Мне страшно! Перестань!» Макс плохо соображает. — Что тебе страшно? — он дëргает плечом и поворачивает голову. — Ты видел своё лицо? — Что с моим лицом? — упрямится Макс, хотя прекрасно всë понимает. — Выглядишь как ненормальный! — Я ненормальный! — усмехается. — И это, по-твоему, оправдание? Не оправдание. Но иначе он не умеет. Просто это ближе к истине. Проще быть ненормальным и не оправдывать надежд. Макс поверженно сопит. — Потому и страшно, что ненормальный! — режет она. — Я боюсь тебя! — Что ты собираешь? — он морщится. Это настолько абсурдно, что он перестаёт злиться, острота сходит, но остаётся тупое напряжение, направленное теперь на неё. Нейна стонет в воздух, вспоминает Господа, говорит о непробиваемости, что повторяет в сотый раз. — Хоть тысячный, — огрызается Макс. И пытается с безразличием упасть на диван, но тот надрывно скрипит. — Тысячи первого не будет… Макс фыркает, но настораживается. С минуту просто наблюдает за её передвижениями. Глухо урчит, сжимает кулаки и зубы, держит себя. Но не выдерживает: — Что ты делаешь?.. Он видит что она делает и спрашивает лишь от невозможности воспринять и поверить. Нейна не реагирует на вопрос, надевая пиджак, укладывает телефон в отдел сумки и смотрит с вызовом. Макс вскакивает только когда она отворачивается, настигает в два шага и зажимает запястье, чтобы не дать схватить ключи. — Мне больно! Это вызывает ответную нефизическую боль. Ну вот, ещё немного и раздавит куколке голову или оторвёт ногу. Недоумок. Макс ослабляет хватку, и ключи падают. — Куда ты собралась, на хрен? — Туда, где тебя нет, что непонятного? Нейна хочет развернуться, но он преграждает, упираясь в косяк двери, и в потасовке, когда она пытается прорваться, снова делает больно, не зная вариантов, как ещё без захвата задержать. Пощëчина не сильно качает голову в сторону, заставляет сжать зубы, в остальном же он подбирается моментально. — Не смей меня больше хватать! Макс смотрит на выставленный палец и осознаёт: если она уйдёт — мир рухнет. А трогать нельзя! На уровне логики, когда мозги не так туго соображают, он понимает, что рухнет только половина, но глаза застилает пеленой беспросветности, как ливень в гонку. А дальше — только реакции и инстинкты. Никогда не знаешь, чего ждать. И он который раз убеждается, что в «ливень» происходят самые невероятные вещи. — Не трогаю, — обозначает он и поднимает ладони. Внутренний шторм стихает, волшебством загнанный в бутылку. Но это для того, чтобы взять измором, надавить на самое чуткое — не специально, просто не знает как иначе. Он даже делает вид, что отворачивается и отступает. А потом чувствует то, что ненавидит. Делает то, что ненавидит. Хмурит брови так, как ненавидит. Просит так, как ненавидит. Безвольной пушистой тварью тянется и липнет с глупой настырностью и наивным желанием приручиться. — Пожалуйста… Удары по плечам и спине слишком незначительны, чтобы он верил в угрозу. И словам не верит — Нейна оказывается в объятьях, а остальное не поддается бычьему пониманию. Оно обтëсывает по касательной лишь броню: «Оставь меня в покое!» «Я устала!» «Как ты мне надоел!» «Ненавижу!» но не достигает сердца. — Пожалуйста!.. — едва ли не плачет под её ухом. Не поддаëтся и пониманию котёнка — тот ищет тепла под дождём и не может осознать эгоистичность своих потребностей, что испачкает засаленной шерстью новые брюки, туфли, кожу. И не важно, что сверху кричат: «Не смей прикасаться, мерзкое животное!» Сколько бы не сгоняли, он выжидает затишья и подходит снова. Ведь от ног веет теплом и безопасностью. А слова — побочный шум, плата за право погреться. Котёнок успокаивается и урчит в сгибе шеи, когда Нейна покоряется и перестаëт сопротивляться. — Однажды это закончится… Однажды это станет угрозой. Сейчас же ему достаточно всепрощающих ладоний. *** Макс вышвыривает котёнка за шкирку прямо в окно — не важно какая там высота. Пусть разобьётся и больше не появляется! Нельзя же быть такой тряпкой! Он просто не выживет. Он помнит потерянные повороты и больше не желает допускать ошибок. Однажды это закончится. Однажды. Но не сегодня? Точно не в день, когда он готов победить. Его распирает от адреналина. И выскакивая из болида, он прыгает в объятия команды, в вытянутые руки прямо поверх ограждения. И не видит больше ничего — околачивающегося рядом с Нейной в паддоке который раз Расселла. Там много и других лиц. А быки не замечают нюансов, не вычисляют ребусов. Прут вперёд и побеждают. Это их сила, и слабость. Так легче. Он забывает и нелепое препирательство — тысячи первое — накануне. Или не верит в его силу. И целует Нейну на лету, подхватив на руки. Оставляет отпечатки пальцев — отметины грубости, из которых позднее созреют синяки, но о которых он больше не узнает. — Достаточно. Прости. Решение не изменится. И виновным он видит того, кто тут же возникает рядом. Хотя не улавливает почему, лишь от близости триггерящего обьекта. Макс хочет кинуться, схватить Расселла за грудки, тряхнуть, прокатить носом по асфальту, не ощущая больше ни присутствующих людей, ни всевидящих камер. Его не пугает предстоящий скандал, пресс-конференция и тупые вопросы тупых журналистов. Не пугает «неспортивное поведение» за которое придётся отвечать. Хотя мозги поимеют будь здоров. Его пугает, что котёнок едва дышит, выброшенный из окна, голодный, промокший и тощий. Он не может пошевелиться. Нейна заслоняет Расселла, чтобы не случилось потасовки, и хотя тот стоит за её плечом и всячески демонстрирует готовность «ответить», у Макса опускаются руки. — После разберёмся. — После уже не будет. Он задирает подбородок и закусывает губу. Макс чувствует упирающуюся в грудь ладонь, и преграда становится непосильной даже для быка. Он пытается было напереть: ухватить за предплечье, увести, призвать (как ни странно) к благоразумию, что так дела не решают. Но путы разрываются резким всплеском рук, Нейна издаёт тихое: «Больше мы ничего не будем решать», и страхующий со спины Расселл ставит точку пальцами на его груди. Заломать кисть ничего не стоит, но удар по самолюбию выносит из-под ног не то что почву — земной шар, и уносит в какие-то дебри. Выкидывает с трассы, перекручивает в воздухе и со всей дури кидает в ограждение. Ты вроде жив, но до смерти больно. До него внезапно доходит. — Ты серьёзно? — Макс в усмешке смотрит на Нейну и показывает на Расселла. — Вот на это? Он тянет голову, чтобы не терять Нейну из вида, когда она складывает руки на груди, вздыхает от его непробиваемости и отходит. — Уйди, прошу. — Уходи, — подчëркивает Расселл. — Рот свой захлопни, принцесса Джордж! — рявкает Макс. Он хотел бы наговорить ещё всякого: «выловлю тебя, на хрен, за углом» или «спать спокойно ты теперь не сможешь», но его окатывает безнадёжностью. Брошенный и осмеянный котёнок поджимает хвост — вокруг чужие, а ноги, которые согревали, ушли и больше не хотят возвращаться. Он ведь такой чумазый и ничтожный. Что с того, что умеет побеждать? Макс откидывает от себя руку, которой Расселл всё ещё его сдерживает. Разворачивается и спешно уходит — не видит куда. И не слышит беспокойное: — Он же ничего себе не сделает? И ровное: — Не совсем же идиот. Макс сжимает челюсть, промакивает глаза сгибом локтя и берёт себя в кулак. Котёнок же испускает последний вздох. Воскресить уже будет некому.