Добро пожаловать, дорогой гость.

Ты никогда не задумывался, почему простыни в отелях всегда такие белые? Не кремовые, не с оттенком слоновой кости для богатых пидорасов, а стерильные, выбеливающие роговицу, белые? Потому что белый цвет — это ложь. Это холст, на котором не видно следов, пока не присмотришься достаточно близко. Пока не принюхаешься.    Меня зовут Мартин, и я — тот самый мудак, который обслуживает этажи с двадцать третьего по двадцать седьмой в «Гранд-Империал». Работа моя проста, как член свиньи: я собираю грязное белье, загружаю его в промышленные машины, которые грохочут так, будто внутри ебется робот-трактор, добавляю моющее средство из пакетов без опознавательных знаков и нажимаю кнопку «Старт». Отель платит мне ровно столько, чтобы я не сдох с голоду в своей каморке без окон, и ровно столько, чтобы я держал свой ебаный рот на замке. Это главное условие сделки: я работаю в ночную смену, когда коридоры пусты, а гости спят за своими двойными замками и цепочками, и я ни с кем не разговариваю. Потому что люди — это говно. А я не хочу возиться с говном больше, чем уже вожусь.    Диагноз «социофобия» — это удобный ярлык для страховых компаний, чтобы не платить за таблетки. Каждую ночь я перебираю килограммы дохлого эпидермиса. Я вытряхиваю простыни, на которых остались смутные очертания тел — жирные пятна от пота, свернувшиеся лужицы слюны, волосы, свернувшиеся в спирали, похожие на кишки маленьких насекомых. Я нахожу засохшие выделения, которые хрустят на ткани, как рыбья чешуя, и отпечатки ногтей, въевшиеся в наволочки.  Все эти люди спят спокойно, думая, что они здесь временные гости, но они оставляют мне самую интимную часть себя, самую грязную, самую вонючую, и я вынужден это трогать своими руками. Это называется унижение.    Однажды, примерно три месяца назад, я нашел на простыне из номера 2317 кое-что пиздатое. Сначала я подумал, что это просто перхоть какого-то лысеющего ублюдка, но, когда я поднес лампу ближе, я увидел, что частицы шевелятся. Они двигались сами по себе, крошечные точки в ворсе ткани. Честно говоря, я стоял и смотрел на них, и у меня встал член. Не в переносном смысле. Я стоял в своей вонючей прачечной, сжимал вонючую простыню и чувствовал, как кровь приливает к паху. Это было честно. Эти твари не притворялись чистыми. Они жили там, где им полагалось жить — среди отбросов чужой роскошной жизни. Они были настоящим дерьмом в мире, который залит дезодорантами.    Я не стал убивать их высокой температурой. Вместо этого я собрал эту простыню отдельно, в черный мешок для трупов, и отнес в свой подсобный кабинет. Я подкармливал их. Немного пота со своего лба после смены, капля крови из-под ногтя, которую я выковыривал скрепкой. Я назвал их «Постояльцы». Потому что, когда ты работаешь в полном одиночестве четырнадцать часов в подвале без окон, вещи начинают обретать голоса. А эти твари говорили со мной. Они говорили: «Мы хотим жрать, Мартин. Мы хотим жрать этих уродов, которые спят на нас».    Процесс был восхитительно методичным, как у хорошего маньяка. Я выяснил, что высокая температура в сушилке убивает их, но если остановить машину на цикле полоскания, они размножаются в этой влажной, парящей среде быстрее, чем кролики на передозе виагрой. Я научился регулировать дозировку кондиционера для белья: слишком много — и они задыхаются в химической пленке, слишком мало — и они расползаются слишком рано, до того, как белье аккуратно сложат и отправят обратно на этажи. Это наука. Это искусство. Это единственное, в чем я, ебаный неудачник, стал гребанным гением.    Мой график идеален. Я стираю белье для всего отеля. Я контролирую запасы. Я тот самый гнилой зуб в здоровой десне этого говноотеля. Я решаю, какая партия пойдет в «люкс» на сорок четвертом для богатых мудозвонов, а какая — в стандартные номера для туристов с их жирными задницами. Я стал художником, понимаете? Каждая простыня — это холст, а «Постояльцы» — это моя краска. Моя сперма. Я научился наносить их так, чтобы они не проявляли себя сразу. Чтобы они ждали. Чтобы первые три дня гость наслаждался мягкостью постели, вдыхал аромат лаванды, который я добавляю в последнем цикле, и не чувствовал ничего, кроме легкого, едва уловимого зуда, который можно списать на сухой воздух из кондиционера. Они думают: «О, у меня просто кожа сухая, надо купить увлажнитель, лол».    Зуд — это дверь, мудила. Они впускают их внутрь.    Сейчас я сижу в своей каморке, и у меня стоит снова. Я перебираю отчеты о заселениях. У меня есть доступ к базе данных. Я отслеживаю жалобы. Сначала это были единичные случаи: «аллергическая реакция», «укусы насекомых», «покраснение кожи». Менеджеры, эти пидоры в галстуках, списывали это на стресс от перелетов или на экзотическую еду. Но теперь они начинают ссать кипятком. Вчера я слышал, как горничные из дневной смены шептались в лифте. У одной из них появилась сыпь на руках, хотя она работает только с чистыми комплектами. Я улыбнулся. Я стоял там, в углу, сжимая в кармане свою член, и улыбался. «Постояльцы» оказались умнее, чем я думал. Они перебрались на халаты. Потом на полотенца. Теперь они в униформе персонала. Теперь они в форме тех сук, которые днем гладят эти простыни и думают, что они лучше меня, потому что у них есть окна.    Мой телефон завибрировал, как вибратор шлюхи. Сообщение от главного менеджера: «Мартин, срочно приди в кабинет. Нужно проверить фильтры системы вентиляции в прачечной. Гости жалуются на зуд в горле и на то, что из кондиционеров пахнет тухлятиной».    Я не пойду. Я не выхожу из своей зоны комфорта. Моя зона комфорта — это подвал, где я развожу свою маленькую экосистему, и где ни один мудак не смотрит на меня с жалостью. Я смотрю на свои руки. Кожа между пальцами теперь всегда влажная, с мелкими серебристыми дорожками, которые пульсируют в такт сердцебиению. Они давно уже не кусают меня. Они меня знают. Я для них как бог. Как теплое, послушное гнездо, которое они не уничтожают, потому что я приношу им жратву. Я приношу им сотни спящих туш каждую ночь.    Я беру чистую наволочку из стопки «Для ВИП-номеров» и прижимаю ее к своему лицу. Я глубоко вдыхаю. Пахнет хлоркой. Мои «Постояльцы» ползают по моим ресницам, по краю ноздрей. Я чувствую, как они переселяются. Теперь я ношу их не только на коже. Они под кожей. Они в носу. Они в горле.    Подхожу к зеркалу. Мое лицо выглядит… живым. Оно шевелится. Мелкая рябь проходит под кожей, как будто там, внутри, кто-то ворочается во сне, пытаясь устроиться поудобнее. Я смотрю в свои глаза, и мне кажется, что я вижу там их глаза. Тысячи маленьких черных точек смотрят на меня оттуда, изнутри. Я говорю им: «Скоро, малыши. Скоро вы выйдете».    Завтра я начну обрабатывать постельное белье для корпоративного банкета. Триста комплектов. Триста новых холстов. Триста новых жертв, которые заплатят триста долларов за ночь, чтобы спать в моем дерьме. Им кажется, что проблема в вентиляции. Им кажется, что можно вызвать дезинфекторов в белых костюмах и все исправить. Они не понимают главного: мы с «Постояльцами» — это единый организм. Я — это их пенис, а они — мои яйца, и мы собираемся кончить прямо в лицо этому отелю.    Здесь больше не будет фальшивой чистоты. Здесь будет жизнь. Настоящая, кишащая, сраная, вечная жизнь под тонким слоем хлопка. И когда очередной бизнесмен в костюме за тысячу долларов ляжет в мою постель, он наконец почувствует то, что чувствую я каждый день: что мы все — всего лишь грязное белье, ожидающее своей стирки. Моя стирка — это единственный способ трахнуть этот мир, который всю жизнь трахал меня.    Я выключаю свет. В темноте слышен шорох. Это шуршат мои «Постояльцы», перебираясь с наволочки на мою шею, чтобы показать мне сны. И знаете что, куски говна? Мне там нравится. Впервые в жизни я чувствую, что я не один. Я часть чего-то большого. Чего-то, что скоро проснется. Чего-то, что будет чесаться, кусаться и разъедать эту гребаную реальность изнутри. И когда все вокруг начнут сдирать с себя кожу, они поймут: это я. Это Мартин из прачечной. Тот самый тихий мудак, которого вы не замечали.