Пролог

Щека горела от удара матери, а мотор машины раздражал парня. Несколько часов назад, Артёма заставили поехать в село. К бабушке. Он не хотел, сопротивлялся, но мама влепила ему по щеке, на котором остался красный отпечок. Мама у него была довольна суровая женщина, как и отец. Они любили сына, но долго наглость терпеть не могли. Вот и решили найти выход—отправить наглого подростка к бабушке. В село ехать не подалеку, так что он слушал популярную музыку из тик тока. Люди из советского союза могли посчитать это странной и безвкусным наборов слов. Но ему это нравилось. Дорога из Москвы в Берново тянулась серой лентой, разрезая подмосковные леса и постепенно переходя в разбитые трассы Тверской области. Артём сидел на заднем сиденье, вжавшись в угол и глядя в окно на проплывающие мимо однообразные заправки и рекламные щиты. Чем дальше они отъезжали, тем сильнее менялся пейзаж. Неоновые вывески сменились облупившимися заборами, а вместо многоэтажек-человейников потянулись покосившиеся избы с резными наличниками. — Приехали, — коротко бросил отец, сворачивая на грунтовку. Берново встретило их пылью и запахом скошенной травы, который Артём искренне ненавидел. Машина остановилась у старого бревенчатого дома с покосившимся крыльцом. На порог вышла бабушка Люда. Она выглядела совсем маленькой и высохшей в своем выцветшем платке. Её глаза, когда-то ясные, теперь казались затянутыми туманом. Она смотрела на машину, но Артём чувствовал — она видит не их, а что-то своё, из прошлого. —Ой, гости... — прошамкала она, вытирая руки о передник. — Коленька, ты чего так поздно? Корова-то уже доенная. Отец Артёма вздохнул, выходя из машины, и бросил на сына тяжелый взгляд: «Выходи. Теперь это твоя реальность». Артём нехотя вылез, поправляя капюшон, чтобы скрыть красный след на щеке. — Ба, это Артём, внук твой, — громко сказал отец, подходя к матери. Бабушка Люда прищурилась, подошла к Артёму почти вплотную. От неё пахло старыми книгами, мятой и чем-то лекарственным. Она протянула сухую, как пергамент, руку и коснулась его горящей щеки. — Ох, малина-то как уродилась в этом году, — невпопад пробормотала она, поглаживая его по лицу. — Красная какая... Собирать пора, а то осы съедят. Артём вздрогнул. У него внутри всё сжалось — не то от жалости, не то от отвращения. Маразм бабушки был для него чем-то вроде фильма ужасов в реальном времени. Она не узнавала его, она путала времена года и людей, её сознание было как разбитое зеркало. — Иди в дом, — добавила она с пустой, блуждающей улыбкой. — Я кашу сварила. Сталин-то обещал, что хлеб будет, вот и каша есть. Артём посмотрел на мать. Та стояла у машины, поджав губы. В её глазах не было сочувствия к сыну — только суровая уверенность в том, что это ему необходимо. Парень подхватил свой рюкзак, в котором лежал пауэрбанк и запас чипсов — его единственный мостик с цивилизацией. Он шагнул в темные сени дома, понимая, что в ближайшие недели его единственным собеседником будет женщина, которая живет в мире, где он — то ли малина, то ли покойный дед, а за окном всё еще пятилетки и съезды партии. Музыка в наушниках сменилась на меланхоличный дрифт-фонк. «Трэш», — подумал Артём, переступая порог. Настоящий ужас только начинался. Порог дома отозвался глухим протяжным скрипом, словно само здание протестовало против появления здесь столичного гостя. Артём шагнул внутрь, и в нос сразу ударил густой, липкий запах «старого дома»: смесь пыли, сушеного укропа, давно не стиранных занавесок и чего-то кислого — то ли пролитого молока, то ли лекарств. Внутри было темно. Единственный свет пробивался сквозь засиженные мухами окна, заставленные горшками с вялыми цветам. На стенах в кривых рамках висели пожелтевшие фотографии людей в военной форме и серых пиджаках, которые смотрели на Артёма так же осуждающе, как его отец. Бабушка Люда шла следом, шаркая стоптанными тапками по полу, который когда-то, лет тридцать назад, был цветным. — Проходи, проходи, Пашенька, — пробормотала она, хватая его за рукав дорогой худи своими костлявыми пальцами. — Шинель-то снимай, в сенях оставь. А то комендант увидит — заругает. — Ба, я Артём, — огрызнулся он, вырывая руку. — И это не шинель, это мерч. — Ох, ишь ты, заморское слово выучил, — она хихикнула сухим, дребезжащим смешком, который оборвался кашлем. — Мерч... Немцы тоже так говорили, помню. Или не немцы? В общем, иди в залу, там диван мягкий. Только на подушки не ложись, они для гостей. Артём прошел в «залу». Центр комнаты занимал огромный телевизор «Горизонт», накрытый кружевной салфеткой, сверху которого стояла пластмассовая роза. Парень бросил рюкзак на пол, и звук удара пауэрбанка о доски показался ему здесь оглушительным. Он первым делом начал глазами искать розетку. Нашел одну — старую, вываливающуюся из стены, обгоревшую по краям. — Трэш... — выдохнул он, чувствуя, как щека снова начинает ныть. — Мама, ты реально меня здесь похоронила. В это время в дверях появились родители. Мать, не снимая туфель, быстро прошла в комнату, оставила на столе сумку с продуктами: крупы, консервы, чай. Она мельком взглянула на сына — её взгляд задержался на красном пятне на его щеке, но в глазах не дрогнуло ни капли раскаяния. Только ледяная решимость. — Продукты здесь, — сухо сказала она. — Бабушку корми три раза в день. Таблетки в синей коробке. Телефон не забудь заряжать, будем проверять, как ты справляешься. — Вы серьезно меня тут оставите? — Артём сорвал наушники с шеи. — У неё же маразм! Она меня Пашей называет! Она Сталина ждет! — Вот и научишься терпению, — подал голос отец из коридора. — Раз в Москве ты герой только в интернете хамить, здесь покажешь, какой ты мужик в деле. Помогай матери, Артём. Мы приедем через две недели. Они ушли быстро. Дверь захлопнулась, и Артём услышал, как заурчал мотор их кроссовера. Через минуту наступила тишина. Такая глубокая и пустая, какой в Москве не бывает даже ночью. Бабушка Люда вдруг возникла за его спиной, бесшумно, как призрак. — Уехали? — спросила она совершенно ясным голосом. Артём обернулся, надеясь на секунду, что она пришла в себя. Но бабушка тут же прищурилась и заговорщицки прошептала: — Это хорошо, что уехали. А то партизаны в лесу костер развели, сейчас сигналить будут. Ты, Павлик, радио-то не включай, а то нас запеленгуют. Она подошла к окну и начала задергивать тяжелые пыльные шторы, хотя на улице был разгар дня. — Ба, какое радио? — простонал Артём, падая на пыльный диван. — У меня интернет едва одну палку ловит... Он достал телефон. Сети почти не было. Рилсы не грузились, Тик-Ток выдавал ошибку соединения. Он посмотрел на бабушку, которая теперь стояла посреди комнаты и пыталась «поймать сигнал» руками, водя ими в воздухе. — Боже... — шепнул он сам себе. Он снова надел наушники, включил скачанный заранее трек и закрыл глаза, пытаясь представить, что он всё еще в своей комнате, а не в Берново, где время остановилось где-то между 1945-м и вечностью.