Часть 1

Барселона бросила быстрый взгляд куда-то вбок и сказала Пепу, смеясь: — Кажется, у нас компания. Пеп обернулся и посмотрел в ту же сторону. За углом неумело прятался тощий темноволосый пацан, который понял, что его заметили, только встретившись с Пепом глазами. Спустя секунду его и след простыл; Пеп обратился к Барселоне, улыбаясь и качая головой: — Отбоя нет от твоих поклонников. Куда будем всех их девать? — От моих? — переспросила она с очередным смешком. — Ты не туда посылаешь свои упреки, дорогой Пеп. Этот мальчишка ходит за тобой, как утенок, с первого дня, как появился здесь. Пеп сразу понял, что она не лукавит и не пытается над ним подшутить. Его будто кольнули тонкой иглой куда-то в шею, и он вздрогнул, снова глянул туда, где еще недавно стоял его невидимый спутник. Парень уже исчез, но Пеп чуял, что ненадолго — тот просто рыскал вокруг в поисках новой точки для наблюдения, которую будет не раскрыть так просто. — Ты так очаровательно забываешь, — продолжала подтрунивать Барселона, — не только у меня здесь есть поклонники. Пеп ответил не сразу. Их окликнули — у края тренировочного поля уже показались ван Гал и Жозе, его переводчик, который появился в клубе чуть больше года назад и с тех пор на шаг от Барсы не отходил. — Ну, что ж, — Пеп пожал плечами и подумал, что нужно бы при случае разыскать того парня: спросить хотя бы, как его зовут, — поплывем в этой лодке вместе. *** Сити нашел Пепа почти сразу, как только все спустились в подтрибунку после игры — крепко обнял, даже оторвал от пола на пару секунд. — Ну что, мы в игре? — его глаза голубого оттенка, слишком яркого, чтобы принадлежать человеческому существу, сияли счастьем. — Все отменно потрудились! Спасибо тебе! Я невероятно рад… — Тебе спасибо, — Пеп привычно заключил своего патрона в ответные объятия, устроил голову на его плече, чувствуя, как сердце при этом снова наполняется ликованием. Радость болельщиков на трибунах Сити впитал, как живая губка, и теперь щедро делился ими с Пепом — и тот всякий раз таял от признательности, будто с ним такое случалось впервые. Как ни крути, Сити был прекрасным патроном, и Пеп не мог думать без грусти о том моменте, когда им все-таки придется разойтись каждый своей дорогой. Момент блаженства и расслабления оказался прерван. Пеп уловил резкое движение где-то сбоку: это Микель пытался пройти по коридору, не привлекая к себе слишком много внимания, но его догнал Арсенал — бледный как смерть, с перекошенным от ярости лицом, — и, схватив за плечо, с силой врезал кулаком прямо ему в переносицу. — Что, нравится? — крикнул он сорванным голосом; Микель неуклюже качнулся и отступил, схватившись одной рукой за стену, а другой — за разбитый нос. — Клянусь, еще немного, и я нахрен прикончу тебя! Пеп рванулся было в их сторону, но мягкие, дарящие тепло руки Сити в секунду превратились в оковы, из которых было не высвободиться. Микель, не произнеся ни слова, нырнул в боковой коридор; Арсенал, оставшись без жертвы, перевел бешеный взгляд на своего более удачливого соперника. — Чего вылупился, мать твою? — Джон, — лицо Сити тоже побледнело, но говорил он твердо, не меняя интонации, — устраивал бы ты драки с теми, кто вправе тебе ответить. — Пошел нахрен, — ответил ему Арсенал, прежде чем удалиться прочь; только теперь Сити чуть разжал хватку, и получивший свободу Пеп заторопился следом за Микелем. — Пеп, — Сити снова задержал его, настороженно заглянул в глаза, — не наживай себе неприятности. — Я не хочу наживать неприятности, — Пеп со всей доступной деликатностью отстранил его, — я хочу поговорить со своим бывшим ассистентом. По-моему, я имею на это право. Сити смотрел на него по-прежнему беспокойно, но упорствовать не стал. — Будь осторожен. Микель нашелся в уборной — стоял возле умывальника, смывая с лица кровавую жижу. Воду он выкрутил на максимум, и несколько розовых потеков расчертили эмаль с внешней стороны раковины. Пепа он заметил не сразу — только когда поднял голову и столкнулся с ним взглядом в отражении зеркала. — Я в порядке, — сдавленно произнес он и сплюнул. Пеп подошел ближе, остановившись от него в шаге. — И часто твой патрон так… выражает тебе свое огорчение проигрышем? Лицо Микеля стало совершенно непроницаемым, лишенным жизни, как театральная маска — если, конечно, не считать продолжающей бежать из ноздри струйки крови. — Каждый раз, когда ты рядом, — бросил он с неприязнью, — специально, чтобы ты потом спросил. Этого можно было ожидать. Пеп сделал быстрый вдох-выдох, чтобы успокоиться. — Послушай, ты не обязан… — Хватит, — Микель выключил воду, повернулся к нему, вытер лицо тыльной стороной ладони — неуместным, почти детским жестом, и Пепу показалось на секунду, что он услышит сейчас голос не Микеля теперешнего, а худого сосредоточенного парнишки, с которым они встретились как-то в Ла Масии и который не отходил от Пепа ни на шаг, — я знаю, тебе только и надо сейчас кого-то пожалеть и защитить, только выбери для этого не меня, ладно? Занимайся своей командой и своим патроном. Мой не причинит мне вреда. — Микель… — Поздравляю с победой. Дверь за ним закрылась. Пеп, сдаваясь подкатившей усталости — радость, которой он еще недавно был полон, испарилась без следа, и на ее месте не осталось ничего, кроме опустошения, — оперся о раковину и тут же отдернул руки. На коже ладоней остались розоватые следы; беспрестанно чертыхаясь, Пеп тоже потянулся к крану, резко потянул за скользкую от воды ручку. Стоило признать сразу: от столь многообещающе начавшегося вечера осталась теперь только мелкая кучка дерьма. *** Сити все равно заявился к нему домой ближе к ночи — аккурат тогда, когда Пеп поглощал третью или четвертую порцию виски. — Ну что такое, — Сити увидел расставленные на столе бутылку, стакан и блюдечки с закусками, покачал головой, но скорее не осуждая, а соболезнуя. — Это все из-за Микеля? Послушай: Джон всегда обладал весьма несдержанным темпераментом, а когда его оставил господин Венгер — все стало совсем худо. Не думаю, что Микель не знал об этом. Думаю, он прекрасно представлял, на что идет. Он опустился на диван рядом с Пепом; свет единственной горящей в комнате лампы осветил его участливое лицо, слишком яркие для человека глаза. — Уже второй раз я слышу от своего бывшего ассистента, что его патрон не причинит ему вреда, хотя это очевидно не так, — сказал Пеп, чувствуя, что слова перекатываются на языке, как что-то сухое и жесткое. — Тот, кто говорил мне это в первый раз, давным-давно мертв. Сити мелко вздохнул, взял свободную ладонь Пепа в свои — если затем, чтобы унять эмоции своего собеседника, то у него не вышло ничуть. Он замечал иногда в первые годы их знакомства, что Пеп неподатлив, как камень или кусок железа — может быть, таковыми были все, кто вышел из Ла Масии, кто вырос одиноким и неприкаянным, не умел открываться патрону и, лишенный его заботы, привык быть сам по себе. — Я знаю, что ты думаешь о мадам Гампер, — проговорил Сити так, будто они не обсуждали случившееся в Барселоне десятки раз до того, — и все же думаю, что ты слишком суров к ней. Мы, патроны, не можем намеренно вредить своим людям. Наша природа противоречит этому. Пеп отнял руку, обеими ладонями обхватил опустевший стакан. — Ты просто не видел то, что видел я, — глухо произнес он, снова проваливаясь в свои воспоминания, как в темную, тянущую на дно пучину. — Я долго смотрел на нее и не мог понять, что с ней не так, почему она будто чужая для всех, кто носит ее цвета, и что такое странное в ее взгляде — будто кто-то другой иногда смотрел на меня через ее лицо… а потом я осознал, что она просто безумна. Что пожирает всех, кто осмелится встать к ней слишком близко. Может быть, если бы я не догадался до этого, то тоже бы умер. Пальцы его свело судорогой, и он мутно подумал, что стекло в его руках вот-вот треснет. Сити вовремя пришел на помощь: погладил его окаменевшее запястье, не без труда извлек стакан и вернул его на стол. — Тебе нужно отдохнуть и поспать. Слишком волнительный был день. Хочешь, я заварю тебе чаю? — Наверное, нет, — Пеп взглянул на бутылку, пришел к выводу, что ему и в самом деле хватит, и поднялся с дивана, чтобы проводить гостя. — Но ты прав, я действительно пойду посплю… Сити ненадолго остановился у двери, застегивая джемпер и поправляя волосы. Пеп зачем-то сказал ему: — Кое-кто мне однажды сказал, что у каждого великого человека в этом мире есть свое персональное проклятие. Не знаю, так уж я велик, как говорят, но проклятие у меня есть точно. Смотреть, как люди, которых я знаю, уничтожают себя, и не быть способным сделать с этим хоть что-нибудь. Сити замер на миг, потом повернул голову, улыбнулся почти что кротко, глядя ему в лицо, не моргая, будто большая птица. — Ну что ж, — сказал он, прежде чем мягко сжать руку Пепа на прощание, — поплывем в этой лодке вместе.