3. Тишина, которая говорит

Помни приходит за час до начала. Всегда приходит за час. Не потому, что нужно успеть — работы на десять минут. А потому, что тишина в пустой студии принадлежит только ей. До того, как явятся Кейн со своим вечным недовольством, Рагата с её кофе и Джекс с его… С его голосом. Помни ставит чайник, раскладывает бумаги, проверяет расписание. Руки делают всё сами, без участия головы. Голова занята другим. Она думает о вчерашнем. О том, как Джекс смотрел на неё. Не так, как смотрят продюсеры — оценивающе, как на мебель. И не так, как сочувствующие — с жалостью, от которой хочется провалиться сквозь землю. Он смотрел так, будто пытался разгадать код. Будто она была шифром, который он никак не мог взломать. Это беспокоит её. Беспокоит, потому что она привыкла быть незаметной. Серой мышью с чайником. Тем, кто есть, но кого нет. За три года в студии никто не спрашивал, как у неё дела. Никто не замечал, что её блокнот почти кончился. А этот высокомерный, невозможный, крикливый Джекс заметил. Купил новый блокнот. Принёс кофе, от которого она отказалась. Смотрел на её шарф. Помни касается шеи. Под пальцами — тёплая ткань. Хлопок, тонкий даже зимой. Она не снимает его даже дома. Даже когда одна. Потому что без шарфа она видит в зеркале не себя — а то, что он сделал. Три года прошло. А она всё ещё боится собственного отражения. Чайник щёлкает, выключаясь. Помни заваривает чай. Листья — те самые, из жестяной банки, которую она привезла из другого города. Другой жизни. Когда у неё был голос, были концерты, был зритель, который плакал от её «Ave Maria». Теперь она плачет сама. По ночам. В подушку — беззвучно, потому что даже звук собственных рыданий пугает её. Нельзя. Не надо. Она пришла сюда работать, а не копаться в старых ранах. Помни открывает ноутбук. Проверяет почту. Ничего важного. Потом достаёт чёрный блокнот — тот, который купил Джекс. Она пишет не каждый день. Только когда внутри становится слишком тесно для молчания. Вчера она написала:

«Он пришёл вовремя. Два дня подряд. Может, издевается? Или пытается доказать, что он не только кричать умеет?»

«Он смотрел на мой шарф. Увидел край. Я поправила. Поздно.»

«Он предложил кофе. Я отказалась. Правильно. Нельзя. Нельзя. Нельзя.»

Помни перечитывает последнюю строчку. «Нельзя» повторяется три раза, как заклинание. Она закрывает блокнот и прячет в сумку. Нельзя сближаться. Нельзя доверять. Нельзя показывать, что тебе больно. Любой, кто узнает, что внутри неё — трещина, обязательно надавит. Все нажимают. Это закон. Кроме, может быть, Рагаты. Но Рагата — женщина. С ней проще. А Джекс — мужчина. С громким голосом. С привычкой занимать собой всё пространство. Такие, как он, ломают таких, как она. Помни знает это. Буквально кожей. Она пришла за час. А он пришёл за полчаса. Помни слышит его шаги в коридоре — тяжёлые, быстрые, будто он всегда куда-то опаздывает. Даже когда не опаздывает. Джекс входит, и студия сразу становится теснее. Физически. Он занимает собой воздух, свет, пространство между стульями. — О, ты уже здесь, — говорит он. Не удивлённо. Скорее — утвердительно. Как будто проверял свою догадку. Помни кивает. Не поднимая головы. Джекс не идёт к своему креслу. Останавливается у её стола. Стоит. Молчит. Это новое. Раньше он молчать не умел. Вернее, не хотел. А сейчас стоит и молчит. Помни чувствует его присутствие каждой клеткой. Затылком. Плечами. Тем местом между лопатками, которое всегда холодеет, когда кто-то подходит слишком близко. Она продолжает печатать. Слова не складываются в предложения — она просто тычет в клавиши, делая вид, что занята. — Ты сегодня рано, — наконец говорит он. Помни поднимает голову. Его лицо — усталое, с тенью под глазами. Он не спал. Как и она. Она берёт ручку, думает... и наконец пишет.

«Я всегда прихожу рано. Ты просто не замечал».

— Да. Я много чего не замечал. Пауза. Он не уходит. Стоит, переминается с ноги на ногу, как мальчишка, который хочет что-то спросить, но боится. Помни ждёт. — Можно я сяду? — вдруг спрашивает он. Она моргает. Это настолько неожиданно, что она не знает, как ответить. Джекс — тот, кто никогда ни у кого ничего не спрашивает. Кто просто берёт, занимает, кричит. А сейчас спрашивает разрешения сесть на стул рядом с её столом. Она кивает. Медленно. Неуверенно. Джекс садится. Смотрит на неё. Не в упор — так, будто разглядывает незнакомый предмет, который никак не может идентифицировать. — Я хотел спросить, — говорит он. Голос ниже обычного. Без обычной насмешки. — Ты… ты злишься на меня? На всех нас? На то, что мы говорим, а ты нет? Помни смотрит на него. Вопрос не злой. Он даже не грубый. Просто — прямой. Таким голосом спрашивают о погоде или о том, который час. Она берёт ручку. Пишет долго, стирает, пишет снова.

«Я не злюсь. Я устала. Объяснять, что я не немая, что я слышу, что я просто не могу говорить — это утомляет. Иногда я злюсь на себя. Но не на вас».

Джекс читает. Молчит. Потом говорит тихо: — А на того, кто это сделал? Злишься? Воздух в студии становится плотным. Помни чувствует, как её пальцы холодеют. Как шарф на шее вдруг становится слишком тугим. Как комната начинает сжиматься. Она не пишет. Не может. — Извини, — быстро говорит Джекс. Он заметил и встал, отходя на шаг. — Не надо. Забудь. Я идиот. Она смотрит на него. В его глазах — растерянность. Удивление от того, что он сделал больно. Он не хотел. Впервые за всё время она видит, что он не хотел. Наверное, он долго решался, стоит ли спрашивать об этом.. Помни делает глубокий вдох. Берёт ручку.

«Да. Злюсь. Но не хочу об этом говорить. Пожалуйста».

Джекс в ответ кивает. Быстро, несколько раз, как будто соглашается с чем-то очень важным. — Хорошо. Не будем. Он возвращается в своё кресло. Надевает наушники. Рагата ещё не пришла, Кейна нет — они вдвоём в пустой студии. Тишина. Помни смотрит в экран ноутбука, но не видит его. Она видит свои руки. Они дрожат. Он спросил про того, кто это сделал. Никто не спрашивал три года. Никто не знает, что это был муж. Что он не бил её — нет, удар был один. Один удар, когда она сказала, что уходит. Ладонью по горлу — не сильно, даже синяка не было. Но голос пропал на следующий же день. Врачи сказали: психосоматика. Связки не повреждены. Это всё — страх. Он сидит в горле и не выпускает звук. Три года терапии. Ничего. Она так и не научилась кричать. Запись началась как обычно. Джекс работал — сегодня без фальши. Он не смотрел в её сторону. Или почти не смотрел. Помни чувствует его взгляд краем уха — это странное выражение, но оно точное. Она научилась слышать взгляды за три года молчания. Он не давит. Не провоцирует. Просто иногда смотрит — коротко, как будто проверяет, не исчезла ли она. Помни печатает. Но на самом деле не работает. Она думает. Он другой сегодня. Не тот Джекс, который кричал в первый день и смеялся над её блокнотом. Этот — тише. Не словами, интонациями. Внутри него что-то сдвинулось. Она не знает, хорошо это или плохо. Люди не меняются за два дня. Она знает это лучше других. Тот, кто однажды поднял руку, сделает это снова. Те, кто кричат сегодня, будут кричать и завтра. Но Джекс сегодня не кричал. Он сидел на стуле рядом с ней и спрашивал разрешения. «Можно я сяду?» Не «сяду». Не устроюсь по-хозяйски. А спросил. Помни вспоминает его лицо в тот момент. Он выглядел неуверенным. Почти испуганным. Как будто боялся, что она ответит «нет». Она могла бы. Должна была. Но она кивнула. Потому что он купил ей блокнот. Потому что он смотрел на её шарф не с любопытством зеваки, а с чем-то, похожим на понимание. Или ей просто хочется так думать. Она не доверяет себе. Три года одиночества сделали её плохим судьёй в вопросах людей. Любой, кто проявит внимание, кажется спасителем. Но спасителей не бывает. Есть только те, кто сначала помогает, а потом напоминает, что ты должна. Помни сжимает кружку с чаем. Чай остыл. Она идёт заварить новый. В холодной подсобке не было никого. Пустые коробки, старая микроволновка, запах кофе, пролитого кем-то давно. Помни заливает кипяток, смотрит, как листья кружатся в воде. Она не заметила, что Джекс вошёл следом. — Прячешься? — слышит она за спиной. Помни вздрагивает. Роняет ложку — звонкий удар о кафель. Нагибается поднять, но Джекс опережает. Поднимает ложку, протягивает ей. Их пальцы почти касаются. Он отдёргивает руку первым. Как будто обжёгся. — Извини, — говорит он снова. За сегодня — уже третий раз. Помни считает. Она забирает ложку. Кивает. Отворачивается к чайнику, чтобы он не видел её лица. Потому что если он увидит — поймёт. Что она боится. Что она всё ещё боится, когда кто-то подходит сзади. Что сердце колотится так, будто она в опасности. Хотя он просто поднял ложку. Джекс не уходит. Стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Смотрит на неё — она чувствует взгляд на своих плечах. — Ты дрожишь, — замечает он. Довольно буднично, как будто говорит о погоде. Помни замирает на секунду. Потом поворачивается. Смотрит на него в упор. Да, руки дрожат. Она сжимает кружку крепче, чтобы скрыть. Джекс усмехается. Не зло — так, будто пытается разрядить обстановку. — Да ладно, — говорит он. — Я просто ложку поднял. Не надо падать в обморок от моего героизма. Помни чувствует, как внутри что-то закипает. Не страх. Не напряжение. Злость. Она не падает в обморок. Она три года держится. Спина прямая, зубы сжаты, чайник в руках — не дрожит, даже когда всё остальное дрожит. И этот выскочка, который две недели назад не замечал её, позволяет себе шутить о том, как она «пугается»? Она достаёт ручку — в кармане джинсов всегда есть запасная. Пишет на салфетке, единственной, что находит.

«Я не пугаюсь. Я просто живу в теле, которое помнит то, что ты не знаешь. И твои шутки не помогают. Они делают только больнее».

Она протягивает салфетку. Резко. Почти бросает её Джексу в грудь. Он читает. Улыбка сползает с его лица. Он видит — она не играет. Она действительно зла. Не театрально, а по-настоящему, той тихой, холодной злостью, которая страшнее крика. — Я пошутил, — тихо говорит он. — Не хотел… Помни переворачивает салфетку и пишет на обороте, почти разрывая бумагу ручкой:

«Ты всегда "шутишь". Когда не знаешь, что сказать. Когда боишься серьёзности. Когда не умеешь иначе. Но шутки — это тоже стена. Просто другая. И она такая же глухая, как моё молчание».

Джекс молчит. Он не находит, что ответить. Просто стоит с салфеткой в руке и выглядит так, будто его ударили. Помни забирает свой чай. Проходит мимо него, почти задевая плечом. Не смотрит на него. В коридоре она слышит, как он выдыхает: — Помни, подожди. Она не ждёт. Она больше никогда не будет ждать. Девушка возвращается в студию. Садится на своё место, ставит кружку, открывает ноутбук и смотрит на экран. Пальцы дрожат. Но уже не от страха... От гнева. Она зла. На себя — за то, что раскрылась. На него — за то, что превратил её страх в шутку. За это «не надо падать в обморок», за эту лёгкость, с которой он касается того, чего не понимает. За три года она научилась не ждать от людей понимания. Но ей казалось, что Джекс… что он хотя бы пытается. А он просто шутит. Как всегда. Помни сжимает кружку. Чай обжигает пальцы через керамику. Она не чувствует. Джекс входит через минуту. Не смотрит на неё. Идёт к своему креслу, садится, надевает наушники. Его лицо — каменное. Но Помни видит, как он сжимает подлокотники. Она думает: хорошо. Пусть тоже почувствует. — Готов? — Рагата заходит с кофе, не замечая напряжения. — Да, — бросает Джекс в микрофон. Голос ровный, но слишком жёсткий. Запись начинается. Помни не печатает. Она смотрит на его спину и думает о том, что написала.

«Шутки — это тоже стена».

Она права. Он прячется за сарказмом, когда что-то идёт не по его плану. Когда он не контролирует ситуацию. Когда ему страшно. Ей страшно всегда. Но она не прячется. Она просто молчит. Это не одно и то же. Запись заканчивается раньше обычного — Кейн объявляет, что звук на некоторых частотах «плывёт», и отправляет всех домой. Рагата пожимает плечами, собирает вещи. Джекс выходит, даже не попрощавшись. Помни остаётся. Она не торопится. Складывает бумаги, выключает ноутбук, моет кружку. Чёрный блокнот доставать не хочет. Не сегодня. Сегодня она слишком зла, чтобы писать. И слишком устала, чтобы плакать. Когда она выходит из студии, на улице уже темно. Джекс стоит у выхода — прислонился к стене, руки в карманах, дышит паром в холодный воздух. Он ждёт. Помни останавливается. Смотрит на него. — Проводить? — спрашивает он. Без улыбки. Просто вопрос. Девушка качает головой. — Помни, — он делает шаг вперёд. — Я не должен был… Она достаёт ручку. Уже не из кармана — из сумки, чёрную, которую носит с собой. Лист бумаги нашёлся — старый чек, лежавший в кармане куртки. Пишет. Крупно, чтобы он точно прочитал даже в темноте.

«Извинения без изменений — это просто слова. Не шути. Тогда, может быть, я поверю».

Она протягивает чек. Джекс читает. Его лицо в свете фонаря — растерянное. Серьёзное. Он кивает, не говоря ни слова. Помни просто уходит, не обращая внимания, будто ей все равно, будто.. она знает итог. Она даже не оборачивается. Но чувствует его взгляд на своей спине до самого поворота.