Часть 1

Скажи, не молчи что любишь меня. Скажи, не молчи что любишь меня. Глаза закрываю и будто бы легче Опять вспоминаю последние встречи Скажи не молчи что ты любишь меня. Не мучай меня ***Последние лучи закатного солнца, окрашивающие небо в тревожные багровые тона, едва пробивались сквозь неплотно задернутые шторы в ее квартире. Вадим Казанцев, привыкший к безупречному порядку, теперь методично складывал вещи в дорожную сумку, движения его были отточены и почти механичны. Каждая рубашка, каждый галстук, каждая книга ложились на своё место, но в этой отстранённой аккуратности не было его обычной уверенности. Он ехал в Москву, в Федерацию, к новой, давно желанной должности. К вершинам о которых мечтал и грезил годами. Но привкус этой победы был горьким, как пепел. Он слышал её. Тихие всхлипы, доносившиеся из кухни, были хуже любого крика. Они проникали под кожу, скреблись в черепной коробке, отзывались тупой болью где-то под рёбрами. Ольга сидела там, за кухонным столом, маленькая, хрупкая, её плечи дрожали. Он не осмеливался взглянуть на неё прямо, чтобы не увидеть её опухших от слёз глаз, не столкнуться с её разбитым сердцем. «Это лучше так, Вадим, — убеждал он себя, укладывая стопку документов. — Резко, без объяснений, без лишних обещаний. Она переболеет. Забудет. А ты… ты получишь то, к чему шёл. Стабильность. Положение. Должность». Но это внутреннее оправдание звучало фальшиво, глухо, разбиваясь о стон, который донёсся из кухни. Его руки замерли над расстёгнутой сумкой. Каждый вдох давался с трудом, грудь сдавливало. Он повернулся, медленно, словно невидимая сила тянула его к источнику боли. Ольга сидела, обхватив себя руками, её голова покоилась на столешнице. Свет из окна падал на её волосы, на мокрые, прилипшие к коже пряди. Он сделал шаг, потом ещё один. Его сердце отбивало нервный ритм. Вадим должен был что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в вязкий комок вины. Москвина подняла голову. Её глаза были красными и опухшими, но в них горела не только боль, но и праведный гнев. Она смотрела на него и этот взгляд пронзал его насквозь, выжигая все его попытки спрятаться за броней безразличия. — Какая же ты сволочь, Казанцев! — грубо произнесла она, голос её был сорван, но полон силы. Она поднялась из-за стола, её тело дрожало и вновь навернувшиеся слезы застилали ей глаза. — Ты все знал, и ничего… ничего мне не сказал. — Её голос надломился, и в нём прозвучала такая безмерная, всепоглощающая обида, что Вадим почувствовал, как его собственное сердце сжимается в болезненный узел. — Ты предал меня, Вадим… Она сделала шаг к нему, а в её движениях не было прежней мягкости. Её ладонь поднялась, чтобы ударить его, но потом беспомощно опустилась, словно у неё не хватило сил даже на это. Она просто стояла перед ним, растрёпанная, измученная, а в глазах была вся та боль, которую он так старательно пытался игнорировать. «Скажи что-нибудь! — кричал внутренний голос. — Придумай оправдание! Объяснись! Обними её!» Но он стоял как вкопанный. Его язык прилип к нёбу. Все его планы, вся его тщательно выстроенная карьера, его стремление к контролю — всё казалось пылью по сравнению с её болью. И эта боль была его рук дело. Он сам её причинил. Он, Вадим Казанцев, великий манипулятор и стратег, сейчас был просто трусом, который не мог посмотреть в глаза женщине, которую, как он с ужасом осознавал, любил больше, чем всё остальное на свете. А она это знала. И вот он стоял перед ней, в её слезах, в её обвинениях, совершенно беспомощный. — Вадим, скажи, я хоть что-то значу значила для тебя или. — прошептала она сорванным голосом, опустив глаза на свои ладони. — Или я была так. Ольга замолчала, будто сама испугалась того, что сказала. Пальцы сжались так, что ногти впились в кожу, но она даже не почувствовала боли — ведь внутри все пылало от предательства. Вадим опустил взгляд, но не сразу ответил. — Нет, — резко выдохнул Вадим, словно сам испугался того, чему едва не позволил случиться. — Не «так», никогда не была и не будешь. Ты была настоящей, — наконец сказал он тихо. Он сделал шаг ближе, бросая свою дорожную сумку на пол. Она замерла, не веря в то, что сейчас услышала. — Тогда почему… — голос снова дрогнул, — почему мне всё время казалось, что я одна в этом? Почему ты никогда… Он провёл рукой по лицу, будто стирая с себя прежнюю нерешительность. Его глаза встретились с её и в них больше не было ни тени колебаний. Только чистая, пронзительная решимость. — Потому что я был идиотом, Оля, — хрипло выдохнул он и это признание было страшнее любой ругани. — Я был слепым, чёрствым, эгоистичным идиотом. Ты же знаешь меня. Всю мою жизнь я строил свою крепость. Крепость из бетона и стали, где не было места ничему… человеческому. Эмоциям… Чувствам и тем более, — он горько усмехнулся. — любви. Они были слабостью. А ты… ты просто ворвалась в неё. Без предупреждения, без стука. Своей очаровательной улыбкой, своей хитростью, своим непоколебимым характером и своей невероятной, обжигающей добротой. Ты разрушила каждую стену, которую я возводил десятилетиями. Его руки, теперь твёрдые и уверенные, обхватили её лицо, поднимая его так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза. Его большие пальцы нежно поглаживали её влажные щёки, а каждое прикосновение было пропитано такой нежностью, что у Ольги перехватило дыхание. — Я не знал, как это. Не знал, что делать с этим чувством, которое… которое каждый раз сбивало меня с ног и отключало мою голову. Которое делало меня уязвимым. Ты стала моим единственным слабым местом, Ольга. — на паре секунд он замолчал, вглядываясь в глубину ее глаз. — А еще больше всего я боялся этого самого разговора, я… я знал, что он состоится, но не был до конца уверен… — И поэтому знали о приглашении в Федерацию все, но не я? — перебила его Ольга. Эта фраза, хлёсткая и полная горькой иронии, пронзила Вадима насквозь. — Зачем все ты мне это говоришь сейчас, стоя с сумкой в руках и одной ногой за дверью?! Зачем?! Её руки резко, почти с отвращением, оттолкнули его от своего лица, словно его прикосновения теперь жгли. В её глазах, только что блестевших от слёз надежды, теперь полыхал яростный, обжигающий огонь. Она перешла на истерический крик в котором каждое слово было наполнено болью и дикой, обидой. — Я так боялась ошибиться вновь… ты знал об этом! — Она тыкнула пальцем ему в грудь, в то место, где под тканью костюма билось его сердце. — Знал и предал, оставив меня одну! Её голос сорвался на высокой ноте, превращаясь в надрывный стон, который был куда страшнее любого крика. Ольга собрала всю волю в кулак, вскидывая голову. Каждая слезинка, стекающая по щеке, была свидетельством его предательства. Её тело дрожало, но не от холода, а от отчаяния. Казанцев замер, словно поражённый электрическим током. Её слова, её истерический крик, её дрожащая рука, оттолкнувшая его, мгновенно разрушили ту хрупкую надежду, которую он только что пытался ей подарить. Его лицо снова свела судорога, но на этот раз не от страха, а от осознания того, насколько глубоко он её ранил. Он видел себя её глазами — предателем, лжецом, человеком, который ждёт до последнего момента, чтобы сказать самые важные слова, стоя одной ногой за дверью. Он попытался протянуть к ней руку, но она отшатнулась, словно прикосновение его было чем-то мерзким. Боль в его собственных глазах стала почти физически невыносимой. — Оля, нет… — выдохнул он, голос его был хриплым, — Это не так… Его глаза суетливо метались, пытаясь найти нужные слова. Его мозг, обычно такой расчётливый и хладнокровный, сейчас был в хаосе. — Ольга, послушай меня и не перебивай. — он снова схватил её лицо, но на этот раз его пальцы были мягкими, обволакивающими, будто он пытался удержать не её, а саму её боль. Его большие пальцы вытерли мокрые дорожки на её щеках и этот интимный жест, полный мучительной нежности, словно заставил её вздрогнуть. — Ты не была одна. Никогда. Я просто… я не умел… не знаю какого это… Всю свою жизнь я был на войне, Оля. С собой, с миром, с каждым чёртовым человеком. Я привык быть холодным, рассудительным прятать всё, что могло сделать меня слабым. А ты… ты ворвалась в мою жизнь, как гром среди ясного неба. Ты первая, кто заставил меня подчиняться каким-то правилам, ты первая кто переживала и заботилась обо мне по-настоящему, без всякого помысла. Ты именно та женщина, которая заставляет мое сердце делать кульбит при виде тебя. Его глаза, теперь совершенно влажные, смотрели в её, а в них только голая, откровенная пульсирующая боль и обжигающая любовь. — Да, у меня были договоренности на счет перехода в Федерацию. Но я не хотел тебе говорить, потому что это все было под большим вопросом, Оля. Он замолчал на секунду, тяжело сглатывая, а его ладони едва заметно дрожали, продолжая удерживать её лицо. — Я боялся, понимаешь? — его голос сорвался на шепот. — Боялся, что если скажу раньше… боялся, что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас — как на предателя. Но этот отъезд… это не побег от тебя. Это, чёрт возьми, попытка все исправить для нас. Ольга хотела что-то возразить, её губы разомкнулись, но он прижал большой палец к её губам, призывая к молчанию. — Я уеду, Оля. Это уже нельзя отменить. Процесс запущен, договоренности есть и если я сейчас дам заднюю — я потеряю всё, над чем работал годами… — он на мгновение зажмурился, подбирая дальнейшие слова. — Я уеду на несколько месяцев. Мне нужно закрепиться, расставить своих людей, подготовить почву и я вернусь. Не просто за вещами, не просто в гости. Я вернусь за тобой. — Нет, Вадим, — проговорила она отстраняясь, — как только ты уедешь, все закончится…навсегда. Ты не вернёшься, и я слишком хорошо это понимаю. — Ты не веришь мне? — Вадим попытался взять её за руку, но та вырвала её и влепила ему хлесткую, полную горечи и обиды, пощёчину. — Не трогай меня, больше никогда. — в этот момент её голос надломился, а взгляд стал ледяным, не живым. — Скажи мне, как я должна доверять тебе после всего того, что ты мне не сказал? Щека Вадима пылала, он замер, его собственное тело окаменело от шока, а затем начало дрожать, словно он стоял под ледяным душем. Впервые в жизни он почувствовал себя абсолютно опустошённым, лишённым всякой защиты. — Оля… ты… ты думаешь, это конец? Он осторожно поднял руку, касаясь горящей щеки. В его глазах отражалась такая бездонная боль, что Ольга на мгновение отвела взгляд. Но он не позволил ей уйти. Его взгляд, теперь абсолютно обнажённый, крепко держал её. — Я не могу заставить тебя доверять мне, Оля, — признал он, и в этом признании была такая горькая искренность, что она поразила её. — Я сам это разрушил. Своим нежеланием признать, что кто-то может быть… важнее меня самого. Важнее моих правил, моих принципов, моего грёбаного одиночества. Он сделал шаг к ней, очень медленно, словно боясь спугнуть. Его руки осторожно потянулись, не к её лицу, а к её запястьям, обхватывая их своими сильными, но теперь почти дрожащими пальцами. — Я говорил, что боялся тебя потерять? — Его голос стал тише, почти шёпотом, но каждое слово прозвучало как выстрел в тишине аэропорта. — Я боялся потерять тебя, потому что люблю тебя… Оля. Эти слова, произнесённые им впервые вслух, повисли в воздухе, густые и обжигающие. Они были не просто звуками, а признанием, вырвавшимся из плена многолетних страхов и самообмана. В его глазах читалась не просто любовь, а мольба, отчаянная и безграничная. — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю так, как никогда не думал, что смогу любить. Люблю до боли в груди, до дрожи в коленях. Ты это единственное, что делает меня… живым. И да, я боялся об этом говорить. Боялся, что, признавшись в этом, я стану слишком уязвимым, слишком… слабым. Он притянул её руки к своей груди и Ольга почувствовала бешеный ритм его сердца под ладонями. — И именно поэтому я должен ехать, дорогая. — он резко выдохнул, его взгляд стал решительным, но полным горечи. — Я долго шел к своей цели… мне нужно в Федерацию, там мое место, пойми… Его пальцы сжали её запястья, почти причиняя боль, но эта боль была нежной, отчаянной. — Мне нечего сказать, Вадим. — шепотом ответила Ольга. — Ты думаешь, я не вернусь? — он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии, только самобичевание. — Я вернусь, потому что без тебя мне нет смысла возвращаться вообще. Нет смысла дышать, жить, существовать… — Вадим, — перебила она его. — пожалуйста, прекрати все это говорить. У тебя теперь есть дочь, тебе есть о ком заботиться и дарить свою многогранную любовь, а уж тем более пускать красноречивые комплименты. — она судорожно выдохнула, продолжив. — Поступки — они говорят все за себя. Сейчас между мной и работой, ты выбрал работу. — мужчина хотел возразить, но его перебили. — Т-сс… я рада слышать произнесенные чувства, но… надо было раньше Вадюш, сейчас поздно что-то менять. Уходи… я тебя отпускаю. Он выпустил её запястья и резко обхватил её лицо ладонями, наклоняясь так, чтобы их лбы соприкоснулись. Его глаза, полные слёз, смотрели в её, и в них была такая глубина отчаяния и такая безмерная, обнажённая любовь, что Ольга почувствовала, как внутри все переворачивается. — Я вернусь, — шепотом, глядя в глаза, произнес он. — и докажу тебе свои слова на деле. — Не надо… — Ольга медленно отстранила его от себя, — ты уже все, что можно было доказал… уходи. Казанцев не сводил взгляда с лица Ольги — в его чертах читалась вся бездонная, всепоглощающая боль. А после взял свою сумку и тяжело вздохнув направился к выходу. Он еще несколько секунд стоял на пороге — будто сам не верил, что делает этот шаг — прежде чем коснуться металлической ручки. Пальцы побелели от напряжения, внутри все сопротивлялось — каждый нерв, каждая мысль, каждое воспоминание кричало ему: «останься». Но он вышел. Так же тихо, как и когда-то вошел. Только этот его уход прозвучал громче любого хлопка. Он уехал, но обещал вернуться… Казанцев всегда держал свое слово, хоть и поступал иногда как последний мудак. А потом ты уйдешь Ты уйдешь, а я останусь Станет странное сердце, бестолковая усталость И я буду бояться остаться один на один В этой комнате пустых пелерен ***Взяв несколько выходных за свой счет, Вадим не стал медлить ни секунды. Взял в руки мобильник, открыл недавние вызовы, быстро нашел нужный контакт, пожалуй, она была единственной, кто мог бы ему помочь сейчас. Он глубоко вдохнул и нажал вызов: — Да? — в трубке раздался настороженный женский голос. — Лиза, здравствуй, это Вадим Юрьевич, — сказал он, а затем запнулся, подбирая нужные слова. — Я поняла. — спокойно ответила девушка. — Что-то случилось? — Случилось, — тихо произнес он, — и мне очень необходима твоя помощь. — Серьезно? — в голосе Лизаветы прозвучала осторожная ирония, — После того, как вы ушли, а я мать собирала по мелким осколкам. А теперь вы просите у меня помощь?! — Да. — коротко ответил Вадим. — Лиза, давай без выяснений отношений. В данный момент моя просьба касается твоей матери, сделаешь? — Ладно, — Лиза вздохнула, — что нужно? Вадим на секунду сжал переносицу пальцами, собираясь с мыслями. — Я хочу извиниться… — Вадим Юрьевич, — перебила она его. — она ваши извинения слушать не будет, плюнет и разотрет, как говорится. — Лиза, сделай как я прошу, угу? Приведи ее на каток к 19 вечера, а дальше я сам разберусь. — Ладно. — неохотно согласилась девушка. — Моя благодарность тебе не имеет границ. Спасибо! До встречи. *** Каток. 18:55. Ледовая площадка раскинулась под сводами катка. Мягкое сияние разливалось вокруг, отбрасывая длинные тени и заставляя лед переливаться бесчисленными искрами, отражая живые огни мерцающих гирлянд, что праздничным каскадом свисали сверху. В холодном, прозрачном воздухе, чуть подрагивающем от дыхания, тонкой вуалью разливалась тихая, почти невесомая музыка, окутывая все вокруг. Ольга ступила на гладкую, скользкую поверхность с непривычной, почти детской осторожностью. Её колени инстинктивно чуть согнулись, принимая готовность к падению, а руки, словно крылья, немного разведенные в стороны, искали опору в пространстве, пытаясь удержать хрупкое равновесие. Первый толчок левой ногой был робким, неуверенным движением и она лишь слегка скользнула вперед, почти замерла, оставляя за собой лишь тонкие, едва заметные росчерки своих лезвий. Именно в этот момент, когда она почувствовала себя на грани равновесия, произошло нечто необъяснимое. Вся иллюминация разом погасла, погружая каток в бархатный полумрак, а нежная фоновая мелодия сменилась… той самой песней. Мелодией, которая когда-то, давным-давно, стала началом их истории. Ольга, ошеломленная, замерла на месте, а сердце резко и болезненно сжалось в груди, отдаваясь глухим ударом в висках. — Лиза, а что происходит? — тихо, почти шепотом произнесла она в наступившую темноту, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от предчувствия. И тут же, прорезая мрак, включился мощный луч прожектора, выхватывая из тени единственную, до боли знакомую фигуру, Казанцев. Он стоял на льду у самого бортика, всего в нескольких метрах от неё, воплощение элегантности в безупречном черном костюме, который идеально сидел на его статной фигуре. В руках он держал роскошный букет нежно-розовых пионов, и его взгляд… тот самый, безмерно любящий взгляд, от которого когда-то весь её мир переворачивался, сейчас был направлен только на неё. Москвина, несмотря на всю свою ярость и обиду, не смогла сдержать мгновенно расцветшей на губах улыбки, которая пробилась сквозь маску гнева. — Ты… — выдохнула она, и в этом единственном слове смешались удивление, горечь и непрошенная нежность. — Оленька, — Вадим, не совсем умело, с легкой неуклюжестью, но с непоколебимой решимостью подкатился к ней на коньках. — Я обещал вернуться, — тихо сказал мужчина, а в его голосе слышалась дрожь, предвещающая что-то важное. Женщина лишь горько, почти саркастически усмехнулась, инстинктивно отъехав чуть назад, словно пытаясь создать между ними хоть какое-то расстояние. — Ты всегда красиво говоришь, Вадим. — в её словах чувствовалась усталость от прошлых обещаний. — Поэтому сегодня я здесь, чтобы всё исправить, Оля. — он остановился прямо перед ней, заглядывая в самые её глубины, и затем, с поразительной для льда грацией и решимостью, опустился на одно колено, словно рыцарь перед королевой. Её сердце забилось сильнее, совершая безумный переворот. Весь мир вокруг, с его огнями, музыкой и холодом, словно перестал существовать, растворившись в этом единственном мгновении. Все её внимание было приковано только к нему, к его силуэту в свете прожектора. — Я всё сделал неправильно, — начал он и в его голосе прозвучали нотки искреннего раскаяния. — Молчал о том, что следовало бы обсудить. Ушел, посчитав, что так будет правильно. Но одно я понял точно, — он поднял на неё свой пронзительный взгляд, в котором читались боль и осознание, — что я не смогу без тебя, Оля. — Вадим… — её губы дрогнули, а глаза наполнились непрошенной влагой. Она была готова сказать что-то, остановить его, но он мягко перебил, не давая ей шанса. — Постой, — его голос был нежен, но тверд. — Теперь моя очередь договорить до конца. Его рука скользнула во внутренний карман пиджака и он достал маленькую, бархатную коробочку. Щелчок и в свете прожектора, отражаясь от льда и гирлянд, ослепительно блеснуло кольцо — тонкое, изящное, с мерцающим в центре бриллиантом. — Я не буду обещать, что стану идеальным, — тихо, но с глубокой искренностью продолжил он. — Но я обещаю, что больше никогда не выберу что-то вместо тебя. Её глаза окончательно наполнились слезами, застилая взор пеленой. Она чувствовала, как по щекам струятся горячие дорожки. — Я всегда буду рядом. По-настоящему. — Он глубоко выдохнул, словно сбрасывая с себя огромный груз и в наступившей торжественной тишине, которая, поглотила даже далекие звуки музыки, задал один-единственный, самый важный вопрос: — Ты станешь моей женой? На катке повисла плотная, звенящая тишина, такая густая, что сквозь неё не было слышно даже мелодии, снова заигравшей где-то на фоне. Ольга затаила дыхание, сердце её билось диким ритмом, а в голове звучал лишь его голос. Она неверяще, почти невесомо коснулась пальцами заветной коробочки, не смея поверить во все происходящее. Ей казалось, что это лишь прекрасный, хрупкий сон, и стоит ей коснуться его, как всё растворится, исчезнет. Она долго, очень долго смотрела на него, пытаясь впитать каждое мгновение. Смотрела на кольцо, что сверкало в свете прожектора. И на его руки, которые, впервые в жизни, чуть заметно дрожали, выдавая всю глубину его волнения и искренности. Однако это все не могло сравниться с той всепоглащающей болью, которую он причинил ей своими поступками, своим молчанием. — Знаешь, Вадим, — произнесла она вкладывая коробочку с кольцом обратно в его ладонь, — это все очень красиво, и непремено сработало бы… но не со мной, Казанцев. Я уверена, что ты никогда не будешь спешить домой к ужину, потому что будешь решать очередные «вопросики». Ты же волк-одиночка, тебе же кроме тебя любимого никто не нужен. Ты мне это уже доказал. Даже это все, — Москвина взмахнула руками указывая на все это «шоу», которое он устроил, — придумал для того, чтобы вернуть меня. А я не вещь, Казанцев! Я женщина, которая любит любила, и хотела взаимности. Только получала игнор в ответ на свою любовь и заботу. Поэтому, я говорю тебе нет! — по щекам Москвиной прокатилась одинокая обжигающая кожу слеза. — Оля… — Прощай, Вадим… — сказала она и преодолев в считанные секунды расстояние от середины катка до выхода, будто бы бежала не от него, а от собственной слабости, покинула лед, оставив после этого разговора неприятный осадок. И только после этого к нему пришло осознание того, что произошло. Ему — Казанцеву, которому никто и никогда не смел сказать слова поперек, отказала женщина. Для него это был самый настоящий эпик фейл. Целуй меня, пока лучи не целятся в нас Пока мы еще что-то чувствуем Пока мы еще здесь