Тиффани

Великое шествие бизонов по волнам, по рекам Сопровождалось нелепыми шептаниями И волнением, течением Подражавшим своим божествам, Которым дела до них вообще не было. Поэзия Сов не славится никем, кроме самих сов, честно говоря (да и то изредка). Фисоновские руки не одарили совят навыком видеть вглубь, взгляд их всегда проходил по касательной и стремился куда-то вдаль, надеясь не наткнуться на сородича, чтобы не оправдываться. Иностранца же можно съесть. Не в прямом смысле, конечно, сходства с народом ribeirinhos у них меньше, чем можно подумать, но всё таки. Настороженное отношение к чужакам живёт под кожей сов с самого рождения. Это что-то такое же естественное, как морфогены, кромсающие механические свойства целых участков ткани на свой лад, позволяя физике продолжить настройку, создать узор фолликулов для появления перьев. И как белый небосвод Белого Пространства. Мягкая белизна, отдающая серым. Всё это делает красноватые закаты, ставшие капризом Люмуса , чудовищно красивыми и пугающими. Среди всех бесконечных философствований, вопросов и допыток, простая просьба показалась Курешиане самой справедливой, и поэтому была исполнена. Персиковый, светло-розовый, совершенно бледный розовый и искусная симуляция пушистых облаков — вот родные просторы для пернатых и не очень. — Эрида. Эрида, ты не можешь пойти со мной. Фисон ненавидит, когда кто-то пытается увидать его секреты, — Уинстон, мужчина в длинных одеяниях с мягкими глазами рукой оттолкнул ребёнка. Девочка всё равно вцепилась в его руку, не обращая внимания на их разницу в росте в метр. — Потому, что я маленькая, да? Да?! Да я старше тебя! — Потому, что ты человек. И если ты дождёшься меня здесь, то сможешь получить немного пастилы. — Ты мне её всё равно не дашь. Затянутые раны поверхности, возникающие из-за корней деревьев — тоже одна из особенностей Белого. Пейзажи, редко сменяющие друг друга, как калмыцкие степи, умеющие не менять свой облик более сотни километров. И юрты. Что-то в духе юрт. Округлые натянутые зданьица из шкур зверей. Уинстон неспеша зашёл внутрь, будто заплыл, отпихивая ребёнка. Внутри находилось одно из святилищ последователей Фисона. Мягкий пол, устеленный такими же шкурами, как и на стенах — преимущественно шкурами песцов, которые появлялись случайно, вылезая из земли в качестве дара богов, — был покрыт цветным стеклом. Не полностью, конечно, но цветное стекло ощущалось как литосферные плиты, на которые было опасно наступать — ещё мгновение, и они взорвутся. Литосферные плиты угоманивали инструменты. Масляные стеклорезы скользили в руках существ, напоминавших стеклорезы побольше — серые, ребристые и тонкие. — Садись, Уинст. Нам осталось два-а стёклышка… Старший из семьи стеклорезов, вытащив из узорчатого комодика мелкую заварку, залил её кипятком, быстро сделал пролив и передал Уинстону. Тихое кипение новой налитой из бочки воды хоть как-то смягчало неловкость. Стеклорезы молча доделывали свою работу. Главным праздником для всех племён (культов, поселений, да как угодно) был день, соответствующий по обычному календарю или двадцать третьему марта, или двадцать восьмому февраля — всё зависит от выпадения осадков. Каждый год к этому времени собирался роскошный витраж два на два метра величиной. Племена имели право состряпать поделку и себе, но все материалы должны были быть одобрены резцами. — Уоот, Винст, — резец потолще протянул не такому уж и собрату стёклышки. С некой задумчивостью Уинстон вышел из юрты, разглядывая фиолетовые, зелёные, лавандово-серые, магические оттенки. — Я думала, они тебя зарезали! — воскликнула Эридиана, поправляя слишком огромную для неё блузу.