Часть V.

      После объявления в Большом зале шум не стихал еще долго. Он будто въелся в каменные стены, в своды потолка, в оглушительный гул сотен голосов, в каждый взгляд, который теперь бросали на Гарри Поттера.       Кубок Огня выплюнул его имя слишком ярко, слишком громко, слишком несправедливо, и с той самой секунды весь вечер пошел наперекосяк.       Седрик Диггори выглядел ошеломленным, мадам Максим нахмурилась, Каркаров смотрел так, будто уже готов был обвинить всех разом, а Рон молчал с таким лицом, что Гарри даже не сразу понял, что хуже всего будет именно это. Не шепот слизеринцев. Не колючие взгляды хаффлпаффцев. Не глухое раздражение преподавателей, которым теперь предстояло разбираться с тем, чего не должно было случиться.       Хуже всего оказался этот вечерний холод, с которым собственное имя звучало у всех на губах.       Поттер добрался до гриффиндорской башни поздно, вымотанный, злой, уставший сильнее, чем после любого матча. Он почти физически чувствовал на себе чужие взгляды. Одни были завистливыми. Другие подозрительными. Третьи просто ждали, что Мальчик-который-вечно-оказывается-в-центре-всего снова скажет что-нибудь героическое. Гарри не хотел говорить ничего.       Гостиная встретила его неуютным шумом. Обычно родная башня умела согревать одним видом алых кресел, огня в камине и золотого света ламп, но сегодня даже здесь все казалось чужим.       Несколько человек обернулись сразу. Кто-то замолчал на полуслове. Кто-то, наоборот, заговорил громче. Гарри уловил собственное имя, слово чемпион, чей-то смешок, и внутри все неприятно сжалось.       Гермиона поднялась ему навстречу первой. На ее лице было то упрямое серьезное выражение, которое всегда означало одно и то же. Она ему верила. Без условий, без вопросов, сразу. Это было почти таким же облегчением, как глоток воздуха. Рона рядом не было. Наверное, к лучшему.       Гермиона успела только быстро сжать его плечо и тихо сказать, что найдет его позже, когда Поттер уже заметил Аделину.       Балерина сидела у дальнего окна в самом тихом углу гостиной, там, где обычно пряталась от шума с книгой и пледом. Она не смотрела на остальных. Смотрела только на него. Спокойно, внимательно, без тени сомнения. И Гарри понял, что именно туда ему нужно сейчас идти, если он не хочет окончательно сорваться.       Он опустился рядом с ней почти тяжело, будто весь этот вечер наконец навалился разом, стоило только перестать держаться. Аделина ничего не спросила сразу. Только молча подвинулась ближе, освобождая ему место на старом широком подоконнике, и протянула кружку чая, которую держала в ладонях.       Она, наверное, давно уже остыла, но Гарри все равно взял ее, потому что это был не чай. Это было что-то вроде якоря. Напоминание, что он все еще здесь, в Гриффиндоре, в тепле, рядом с человеком, который смотрит на него так, будто не сомневается ни на секунду.       — Ты не веришь им, — сказал он тише, чем собирался.       Не вопрос. Почти усталое неверие в то, что хоть кто-то еще может не поверить.       Балерина повернула к нему голову.       — Конечно нет.       Просто. Спокойно. Без колебаний. Гарри сжал кружку крепче.       — Все думают, что я сам бросил туда свое имя.       — Все не ты, — мягко ответила Мур. — И все не знают тебя так, как знаю я.       Поттер коротко выдохнул, почти горько усмехнулся.       — Даже Рон, кажется, не знает.       Аделина помолчала секунду, будто подбирая слова не осторожные, а правильные.       — Он сердится не потому, что не верит. Он сердится потому, что думает, будто ты ему не доверился. Это не одно и то же.       Гарри хотел возразить, но не стал. Потому что Балерина, как назло, слишком часто оказывалась права именно тогда, когда это было особенно неудобно.       За окном чернела ноябрьская ночь. В стекло мягко стучал ветер. В гостиной все еще шумели, спорили, смеялись слишком громко, но здесь, у дальнего окна, будто образовался отдельный маленький мир, отгороженный от чужих голосов теплым светом лампы, старым пледом и плечом Аделины рядом. Гарри поставил кружку на подоконник и устало потер глаза.       — Я не понимаю, зачем кому-то это делать.       — Зато я понимаю другое, — тихо сказала гриффиндорка.       Он посмотрел на нее.       — Что?       — Что ты бы никогда не сделал этого сам. Ты бы не смог.       Гарри молчал несколько секунд, просто глядя на нее. Весь вечер его тянули, расспрашивали, подозревали, оценивали, смотрели как на загадку, как на проблему, как на очередную историю про Гарри Поттера. И только Аделина сейчас смотрела на него просто как на Гарри. Уставшего, растерянного, злого четырнадцатилетнего мальчишку, которому страшно и который слишком устал притворяться, что это не так.       — Мне страшно, — признался он вдруг, почти шепотом.       Это вышло само. Он не собирался говорить вслух. Не Гермионе, не Рону, никому. Но Балерина сидела так близко, слушала так тихо и внимательно, что ложь рядом с ней казалась невозможной.       Аделина даже не удивилась. Только придвинулась еще ближе, так что их плечи соприкоснулись.       — Я знаю, Гарри.       И от этих трех слов стало легче почти сразу.       Она не стала говорить, что все будет просто. Не стала уверять, что испытания ерунда, что он справится без труда, что бояться глупо. Наверное, именно поэтому ее спокойствие согревало сильнее любых громких утешений. Балерина просто сидела рядом, касаясь его плеча своим, и в этом было больше поддержки, чем в длинной речи.       — Тебе не нужно делать вид, что ты не боишься, — тихо сказала Мур. — Не передо мной.       Гарри опустил голову и вдруг рассмеялся коротко, устало, почти беззвучно.       — Ужасно нечестно, что ты всегда знаешь, что сказать.       — Неправда, — возразила Аделина. — Я просто знаю, когда лучше не говорить лишнего.       Поттер повернул к ней голову и впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы она тоже улыбнулась в ответ так мягко, будто только этого и ждала.       Потом гриффиндорка молча развернула лежавший рядом плед и накинула им обоим на колени жестом таким домашним и простым, что у Гарри вдруг защемило сердце.       Все было ужасно. Его подставили. Ему предстояло участвовать в турнире, где он не должен был быть. Половина школы считала его лжецом, вторая половина выскочкой. Но здесь и сейчас Аделина укрывала его пледом так, будто это было самым естественным делом на свете. И от этого мир уже не казался таким враждебным.       — Гермиона поможет тебе разобраться, — сказала Балерина чуть позже. — Я тоже. Мы поймем, кто это сделал.       — Мы?       Она посмотрела на него с тихой уверенностью.       — Мы. Ты правда думаешь, что я отпущу тебя в это одного?       Что-то тёплое и светлое разлилось внутри так неожиданно, что Гарри даже не сразу понял, как сильно ему нужны были именно эти слова. Не советы. Не восхищение. Не жалость. Просто это простое спокойное «мы». Он повернул ладонь и осторожно взял ее руку под пледом. Аделина тут же переплела пальцы с его, будто и не думала ни секунды.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что ты здесь.       Она улыбнулась и легонько прислонилась виском к его плечу.       — Я здесь, Поттер. И завтра тоже буду. И послезавтра. И когда ты выиграешь этот дурацкий турнир, я скажу тебе, что ни секунды не сомневалась.       Гарри фыркнул, но улыбка уже не исчезла. За окном шумел ветер. В гостиной спорили о чем то близнецы.       Огонь в камине трещал так же мирно, как в любой другой вечер. И впервые с тех пор как синее пламя выплюнуло его имя, Гарри почувствовал не страх. Не злость. А странную, теплую уверенность в том, что все еще можно выдержать. Потому что рядом с ним сидела Балерина, держала его за руку под старым гриффиндорским пледом и смотрела так, будто впереди у них не беда, а просто еще одна трудная история, которую они однажды переживут и потом обязательно переждут вместе.