Часть 1

Лондон в середине июля — это стопроцентный влажный жар, который не предсказывают синоптики, и запах цветущего жасмина из чужих садов в частном секторе. У Александра Албона отпуск ровно семнадцать дней, и он уже успел переделать всё, что можно: перебрать велосипед, сходить в барбершоп (трижды!), отсмотреть все повторы прошлого сезона и три раза переставить книги на полке по цвету, размеру, алфавиту. Теперь он сидит на диване в их общем доме на северо-западе, обмахивается телефоном и смотрит, как дневные солнечные лучи пробиваются сквозь жалюзи, оставляя на полу полосатые следы. Кондиционер не спасал, а жалюзи совершенно не хотели выполнять свою функцию. С кухни доносится шум — звон посуды, тихое шипение масла на сковороде, а затем голос, от которого Алекс улыбается ещё до того, как осознаёт это. Его девушка, Изабель, появляется в дверном проёме. С тёмными волосами, собранными в неряшливый пучок, и зелёными глазами, которые сейчас прищурены с особым выражением строгости, но нежности она походила на лесную фею. На ней фартук в мелкий темный горошек, щека испачкана мукой, а в руке — деревянная лопатка, которую она использует как указку, направляя на Албона. — Александр, — произносит она полное имя, и он сразу понимает: сейчас будет либо поручение, либо отчёт. Она называет его так только когда ей нужно что-то серьёзное. Например, чтобы он что-то сделал по дому или не забыл позвонить маме. — У меня проблема. Нет яиц, молоко закончилось ещё вчера, от хлеба остался один сухарь, а тесто, между прочим, требует жертв! Алекс драматично закатывает глаза, но уже поднимается с дивана, потому что ради неё он готов даже идти в магазин в такую жару (пусть магазин даже через дорогу). — Диктую список, — она выхватывает из ящика листок бумаги и ручку, которая вечно не пишет. Чикает несколько раз, наконец появляются чернила. — Яйца. Десять штук, свободный выгул. Молоко овсяное, ту марку, которую я люблю. Хлеб с зернами, не белый, даже не смотри в сторону белого! И… Она замирает, но перехватывает ручку, усмехается и дописывает. Алекс терпеливо ждёт. — ...И чтобы ты вернулся скорее! Он выгибает бровь. Перечитывает написанное через плечо. Последняя строчка выведена чуть мельче, словно она сама стесняется. — Серьёзно? — он кивает на бумагу. — Ты включила это в список покупок? — Всё, что дали, — она складывает листок и суёт ему в карман толстовки. Толстовка — его любимая, серая с логотипом Williams, но она периодически её забирает, потому что «твои вещи удобнее моих». — Магазин через дорогу. Надеюсь, ты не потеряешься. Если найдёшь скидку на авокадо — возьми. — А если не найду? — Тогда возвращайся просто скорее. Она уже разворачивается к плите, но Алекс ловит её за локоть, притягивает и целует в висок — быстро, украдкой, так, чтобы не сбить её кулинарный настрой. — Полчаса, — обещает он. — Сорок минут максимум, — поправляет она, но голос мягче, чем за секунду до этого. — Иначе я начну волноваться. К тому же, тебе идти туда не больше семи минут. Он натягивает кепку (на ней тоже логотип Williams, других кепок у него просто не существует!), кроссовки — потому что в Лондоне внезапно стало +26°С, и это всё - аномальное солнце, которое плавит асфальт, — и выходит за дверь. Квартира остаётся позади, а с ней и запах базилика, и звук лопатки, скребущей по сковороде. Магазин гостеприимно встречает его кондиционером, который гонит ледяной воздух прямо в лицо, и очередью из трёх человек. Алекс берёт корзину — ту, что скрипит на каждое движение колёсика, потому что оно забилось неизвестно чем, — и начинает свой путь между стеллажами. Сначала яйца. Он стоит перед витриной целую минуту, пытаясь вспомнить, какие обычно берет Иза, и он не хочет ошибиться в самой обычной покупке. Потом овсяное молоко — та самая марка, в синей упаковке, без сахара. Хлеб с зернами. Он задерживает взгляд на белом батоне и вздыхает — ему хочется мягкой мякоти выпечки, но она права, зерновой полезнее, к тому же, он ржаной. Зависает у витрины с десертами. Вспоминает, что она любит лимонный тарт — с меренгой и цедрой. Кладёт в корзину. Потом видит маленький букет гипсофилы — они продаются прямо у кассы, в целлофановых колпачках, по три фунта. Берёт и их. Не для списка, а просто так! Ведь для цветов для любимой девушки нет повода. В очереди перед ним пожилая женщина расплачивается мелочью. Она перебирает монетки, каждая по десять пенсов, и кассир терпеливо ждёт. Алекс тоже терпит. Он всегда терпит, когда дело касается хороших манер, но внутри него тикает счётчик. Он хочет домой, он всегда хочет домой, если там ждет она. Достаёт телефон и пишет сообщение: «Стою на кассе. Но кассир решила изучить каждый штрихкод лично. Задерживаюсь на несколько минут.». Ответ приходит через несколько секунд: «Очень вовремя. Надеюсь, скоро очередь ускорится. Жду тебя.». Алекс улыбается. Расплачивается — картой, потому что мелочи у него нет, — зажимает пакет с хлебом под мышкой, букет в одной руке, сумка с продуктами на плече. Вылетает на улицу, где летний Лондон шумит автобусами, криками птиц и уличными музыкантами, играющими на саксофоне что-то грустное. Он почти бежит. Не потому что спешит, а потому что хочет увидеть её лицо, когда она заметит цветы. Восторг? Неожиданность? Счастье? Дверь в дом не заперта. Она всегда оставляет её незапертой, когда ждёт его. Алекс входит, скидывает кроссовки в кучу к её сандалиям (они так и не договорились, где хранить обувь, и это их маленькая война, где Алекс проигрывает в колличестве обуви), проходит на кухню и ставит сумку на стол. Иза поворачивается от плиты. Волосы выбились из пучка, тёмная прядь упала на лицо. Зелёные глаза сначала бегло проверяют содержимое пакета. Яйца? Есть! Молоко? Овсяное, правильно. Хлеб — с зернами, молодец. Лимонный тарт? О, он помнит. Потом замечают букет гипсофилы, который Алекс неловко держит, словно первоклассник на линейке. — Это… — она замирает, и лопатка застывает в воздухе. — Это не «скорее вернись», — он ставит цветы в пустую вазу, в которую Иза сразу же набирает воду. — Это просто я скучал. Сорок минут — это много, знаешь ли. Она вытирает руки о фартук, подходит и обнимает его прямо перед плитой, где что-то шипит на сковороде — кажется, грибы с луком. Пауза. Её голос звучит приглушённо, потому что она уткнулась ему в грудь. — Ты купил всё по списку. Даже тарт. Боже! Я тебя обожаю! — А я тебя, — он целует её в макушку. Волосы пахнут мукой и кокосовым маслом, которое она добавляет почти во всё, ведь это «вкусно!». — Что на ужин? — Сюрприз. Иди мой руки, будешь помогать нарезать салат. Он идёт в ванную, слышит, как она напевает что-то под нос, и думает: «Вот он, отпуск. Не пляжи Пхукета, не вечеринки в Монако, не интервью и фотосессии команды. Просто кухня в Лондоне, список покупок, сон и она». Они готовят вместе. Алекс режет огурцы и помидоры, но куски получаются разного размера, и Изабель смеётся, говоря, что это «авторский салат». Она заканчивает киш — с брокколи, сыром чеддер и тем самым тестом, ради которого были отданы такие жертвы в организме. Когда пирог вынимается из духовки, по всему дому разливается аромат, от которого у Александра урчит в животе. Они едят на маленьком балконе, который выходит во внутренний двор. Лондонский вечер медленно остывает, воздух становится влажным и сладким — пахнет жасмином с соседского палисадника и бензином от проезжающих машин. Алекс принёс две кружки с чаем — её любимый зелёный с жасмином и свой чёрный с молоком. Они сидят на старых шезлонгах и едят прямо руками, потому что тарелки остались на кухне. — Знаешь, — говорит Изабель, ковыряя вилкой лимонный тарт (она взяла себе половину, и вторую обещала оставить ему), — я не специально написала «чтобы ты вернулся скорее». Не хотела сглазить. Но я правда скучаю, когда долго нет, а если ты не отвечаешь на сообщения, то ещё и переживаю. Это глупо, да? — Нет, — Алекс отставляет пустую кружку и смотрит на неё. Вечерний свет делает её зелёные глаза почти золотыми, и он думает, что не устанет их изучать. — Это не глупо. Это… нормально. Я тоже скучаю. Будь я на трассе, в магазине или просто в соседней комнате. Она краснеет. Это заметно даже в сумерках. Изабель откидывает голову назад на спинку кресла. Тёмные волосы рассыпаются по плечам, и Алекс не удерживается — тянется и убирает прядь за ухо. Его пальцы задерживаются на щеке на секунду дольше, чем нужно. — Ты не доел тарт, — она кивает на его кусок, который так и остался нетронутым. — Я жду, пока ты украдёшь мой, как обычно. — Не собиралась я красть, — девушка состраивает хитрый взгляд. — Ты на меня клевещешь! — Врёшь. Она тянется вилкой к его половине, и он перехватывает её запястье. Целует — быстро, между вторым и третьим укусом, — потом отдаёт тарт. Потому что он не может ей отказать. Ни в чём. Лондон шумит вечерней суетой. Где-то лает собака, где-то играет музыка, ссорятся соседи за забором. Но на балконе на северо-западе тихо и тепло. — Завтра, — шепчет она, уже закрывая глаза, — мы никуда не пойдём. Ни в магазин, ни на прогулку. Просто будем лежать и смотреть фильмы. Вот мой план. — А как же еда? — Закажем доставку. Не хочу готовить завтра. Алекс улыбается в темноту. Целует её в макушку, чувствуя запах кокосового масла и лимона. — Договорились. Они сидят так ещё долго, пока не гаснут огни на соседних участках. Луна поднимается над крышами. Лето. Перерыв. Им некуда спешить, и это — самая главная ценность жизни.