Часть 1

«Из личного дневника доктора Гарри Д. С. Гудсира Вторник, 6 июня Капитан Фицджеймс наконец скончался. Благодарение Богу». Радость моя. Переставить правую ногу. Душа моя. Переставить левую. Радость. Правую. Душа. Левую. «Радость моя. Душа моя. Моя...» Это послание он прочитал несколько десятков раз, впиваясь воспалёнными глазами в каждую дрожащую букву, случайный штрих, каждое застывшее чернильное пятно. Гарри знал, что это — прощание. «Вскоре дыхание у него стало затрудненным, и он больше не мог говорить. К рассвету у капитана парализовало руки от плеч до кистей, и он уже не мог шевелить ими, чтобы писать мне записки». Записку он съел. Слёз больше не было. Гарри душила зависть — та чёрная, нехристианская, марающая душу грязными разводами, — зависть ко всему сущему и каждому в отдельности. К лейтенанту Левеконту, доктору Стенли, капитану Франклину, к сонму этих несчастных призраков, к любому, кому посчастливилось знать капитана Фитцджеймса когда-то до, до того... До того, как он умер. «Кто из вас без греха, пусть первым бросит в меня камень». На много миль окрест не было человека, который мог бы швырнуть в него обточенный равнодушной пустошью булыжник. Шестьдесят девять градусов северной широты, девяносто восемь градусов западной долготы — и никого, кто не нёс бы с собой греха. Камней — мелких, вылизанных и стёртых беспощадным ветром, набиралось не так уж и много в каждом кармане. Гарри перебирал их негнущимися пальцами за каждое маленькое воспоминание о капитане Фитцджеймсе. За каждое «доктор», обращённое к нему. За каждый хлопок по плечу. За каждую улыбку — широкую и гаснущую, когда кромку кровавых дёсен было уже не спрятать. «Не беспокойтесь, доктор. Я не прочитал ваши мысли». Гарри запнулся, упал, поднялся на ноги, загребая полные ладони острого каменного крошева. Снова упал. Может, если набить камнями рот, он задохнётся прежде, чем горестное отупение вперемешку со злостью снова вывернут его пустой желудок наизнанку. «Накормите людей». Разделите с ними сердце, чтобы получить мужество. Разделите с ними мозг, чтобы перехитрить смерть. Разделите кровь, чтобы продлить агонию. Его рвало за голландской палаткой, где осталось отошедшее в муках тело, а ныне — всего лишь пустая оболочка, лишённая своей искры, делавшей это тело капитаном Фитцджеймсом, которого ждала каменная яма не больше трёх футов в глубину. Гарри убеждал себя, что нет такой ямы, над которой не могла бы воспарить душа капитана. Три фута. Совсем смешная преграда для чего-то столь прекрасного, повторял себе он, провожая взглядом снявшуюся с места куропатку. Разве не осталось в докторе Гудсире ничего человеческого? Нужно было отравить Джеймса. Дать ему смертельную дозу кокаина. Закрыть провал лица с распахнутым в беззвучном рыдании ртом подушкой, прижать к себе — непозволительно близко — и гладить по слипшимся от крови и пота волосам, и качать, и баюкать, и отнимать отведённую Господом жизнь, и быть, наконец, милосердным. Никто бы не узнал. Никто бы не осудил Гарри. Бог ему не судья. Бог не помнит, где бросил остров Кинг-Уильям в ледяной пустоте, лишённой Его милости. Но Гарри знал, что злость и зависть уйдут. Знал, когда на ладонях лопались кровавые мозоли от того, что приходилось тащить лодки волоком. Знал, когда ноша его сделалась непосильной, став тяжёлым мешком мяса — не тюленей, не карибу, не куропаток, — за которым по пыльным камням оставался дрожащий зловонный след крови и больного тела. Знал, когда лишился первых пальцев на ногах. А потом пальцев стало ещё меньше. И ещё. Да, Господь милостив, и неглубокая могила пуста, и он прощён за то, что не смог отнять чужую жизнь, и злость и зависть уйдут. Нужно только сделать шаг. Переставить правую ногу. Переставить левую. Радость моя. Душа моя. Моя любовь. / Гарри сядет, вздохнув, — ладонь холодит стекло: В мокром тенте дыра, за дырою в душе темно. Он вдохнёт ещё раз — так сменяется шагом бег: «Если видишь, Господь, не смежай своих праведных век. Если слышишь, Господь, отвори мне свою пустоту». Он откроет глаза. — Видишь, Боже, как я иду? «Да храни Бг ЛЮде»