Седина в волосах

В тёмной комнате с плотно занавешенными шторами — такими тяжёлыми, что они почти не пропускали даже свет уличных фонарей, — сидел мужчина. Один. За рабочим столом, огромным, из тёмного дуба, на котором царил идеальный, но от того не менее пугающий порядок. Бумаги — отчёты, списки, заметки на фирменных бланках, докладные, испещрённые красными пометками — лежали ровными стопками. К своим сорока годам он заработал прилично. Очень прилично. Счета в банке, квартира в центре, машина, о которой другие могли только мечтать. Но кроме связей, которые он копил как коллекционер, и денег, которые уже давно перестали приносить удовольствие, у него не было... ничего. Бывший хоккеист. Когда-то он летал надо льдом, его боялись соперники, его имя скандировали трибуны. А потом пришёл тот самый грязный подкат — в колено, сзади, когда он не ждал. Хруст, который он помнил до сих пор, как помнят боль от первой серьёзной потери. «Завязывай, Вадим», — сказал тогда старый врач, и в его голосе не было надежды. Вышвырнули. Как дохлую шайбу. К счастью, мать — железная женщина, та самая, что тянула их с сестрой из нищеты на своих плечах — настояла в юности: «Иди в институт, дурак. Головой думай, а не только клюшкой». Он послушал. Выучился на спортивного менеджера. И там, на кафедре и приобрёл множество связей. Те самые связи, что кормили его до сих пор. Он тогда ещё не знал, что мать уйдёт. Внезапно. От инфаркта, пока он был в очередной командировке. Полгода назад это случилось. Он помнил телефонный звонок среди ночи, глухой голос соседки, бесконечный, ватный перелёт из Москвы в Калининград. Две недели он просидел в их старой однушке, где до сих пор пахло её духами. Он тогда сорвался — наорал на президента клуба, послал спонсоров, чуть не уволился. А потом взял себя за шкирку, как провинившегося новичка, и вернулся. Сейчас, спустя полгода, Казанцев уже оправился. По крайней мере, он так говорил себе каждое утро, глядя в зеркало. И вернулся к работе с новым, почти болезненным энтузиазмом. Отчёты, списки, переезд в другой город, перестройка всей структуры — он вгрызался в это, как когда-то в лёд, чтобы не думать. На личном же у него всё шло с переменным успехом. Который сегодня окончательно скатился в пропасть. Почти год он состоял в отношениях с молоденькой бухгалтершей из федерации. Анной Николаевной. Его Аннушкой. Тридцать семь лет — для окружающих она была «молоденькой», потому что самому Казанцеву уже стукнуло сорок, и он смотрел на всех свысока из своего возраста и положения. Она сидела в одном кабинете с Еленой — той самой жгучей брюнеткой, с которой Вадим крутил роман целых две недели. Коротко, бурно, глупо — на столе в конференц-зале. Теперь Елена каждый раз, когда он приходил к Ане, не здоровалась. Только шипела — вот именно шипела, беззвучно, как рассерженная кошка, — и демонстративно отворачивалась к монитору. Анечка была на три года младше Казанцева. Тихая, уютная, с вечно испуганными глазами. Она варила ему борщ, не лезла в душу и почти ничего не спрашивала. Идеальная женщина для такого злого, уставшего человека, как он. Но сегодня они расстались. Вадим сидел, сжимая в руке давно остывшую кружку чёрного чая, и прокручивал в голове ту сцену как испорченную плёнку. Ему — Казанцеву, чьё имя заставляло дрожать молодых агентов — предложили повышение. Золотой билет. На время переехать в Омск, поднять там проект с нуля, а потом — прямая дорога в центр больших денег - Федерацию. Он тогда позвонил Ане, не скрывая радости: — Ань, собирай вещи! Едем в Омск на полгода, а потом — Москва! Я всё решил! В ответ — тишина. Потом осторожное, вкрадчивое: — Вадим... я не могу. — Что значит «не могу»? — он даже замер на мгновение. — У меня тут работа. Родители. И... — она запнулась, — я не хочу быть просто твоей тенью. — Какой тенью? Ты о чём? — Там, в Омске, я буду не Анной Николаевной, бухгалтером. Я буду «женой Казанцева». Или «девушкой Казанцева». Я не хочу. Он взбесился. Тогда, секунду назад, ещё не понимая, куда это приведёт. — То есть ты отказываешься? От такого шанса? Ты что, дура? — Может быть, — её голос дрогнул. — Но я не поеду. — Да ты уже вещь при мне! — рявкнул он, и эти слова выжгли его собственный язык. — Только более удобная! Она молчала. Долго. Потом сказала тихо, спокойно, как ножом отрезала: — Значит, так тому и быть. До свидания, Вадим. И положила трубку. Ну как они — он. Он, как упрямый осёл, сам разорвал эти отношения. Сейчас, спустя час, когда адреналин испарился, а в висках всё ещё стучала злая гордость, он уже остыл. И внутри, под рёбрами, заворочалось что-то липкое, мерзкое — похожее на знакомый до боли страх. Одиночество. Оно всегда подбиралось к нему, стоило лишь замолчать телефонам. Он потянулся к смартфону, лежащему среди бумаг. Экран загорелся. Абонент «Аннушка». Ткнул пальцем в вызов. «Абонент временно недоступен». Он сбросил. Набрал снова. «Абонент временно недоступен». Чёрт. Он открыл WhatsApp. Диалог с ней. Его последнее — «Ты даже подумать не хочешь? Ей-богу, как ребёнок». Серые галочки. Две. Прочитано. Час назад. Он написал: «Ань, давай не будем сгоряча? Поговорить надо». Отправилось. Одна серая галочка. И вторая не загорелась. Вадим стёр пот со лба, перешёл в sms. Набрал: «Извини, я погорячился. Ты важнее Омска». Отправилось. Одна галочка. Он удалил сообщение, написал снова, перешёл в Банк и отправил комментарий к переводу. Затем. Позвонил с городского — короткие гудки, потом тишина и сброс. Он сжал телефон так, что захрустел телефон. И медленно, словно врубаясь в очевидное, понял: его нет. Он везде в блоке. Один в этой тёмной комнате, среди отчётов и пустых стаканов, с сорока годами за плечами, со связями, деньгами — и пустотой внутри, которая только что стала ещё больше. Мать умерла. Аня ушла. Даже Елена — и та теперь будет шипеть ему в спину с чувством глубокого удовлетворения. Казанцев швырнул телефон на стол. Тот глухо стукнулся о папку с отчётами и замерцал экраном в темноте. — Вот и поговорили, — хрипло сказал он в пустоту. — Умник. И принялся бездумно перебирать бумаги, в сотый раз перечитывая цифры, которые давно уже выучил наизусть. Потому что больше нечем было занять руки. И сердце.