Готическая поэма: Уют на руинах шторма.

Мария почувствовала, что ей нужно движение — что-то простое и приземленное, чтобы окончательно вытеснить из мыслей запах больничного антисептика. Она мягко высвободила руку из ладоней Тома и поднялась. Халат уютно шуршал при каждом шаге. — Я проголодалась, — тихо призналась она, заметив, как Том тут же вскинул голову, готовый броситься на помощь. — Нет, посиди. Мне нужно… что-то сделать самой. Это помогает. На кухне царил полумрак, разбавляемый лишь светом из гостиной. Мария достала деревянную доску. Движения левой руки были осторожными, чуть скованными из-за повязки на запястье, но нож в правой двигался уверенно. Это было своего рода медитацией: стук лезвия о дерево, аромат свежих продуктов. Она аккуратно поставила на стол сырную нарезку — ломтики зрелого чеддера, сливочного бри, пряного горгонзола. Рядом — маленькая пиала с янтарным мёдом, тонкий аромат которого вплетался в воздух и, казалось, делал атмосферу ещё мягче. Сочные виноградины, тёмные и блестящие, казались почти бархатными на свету лампы. Том смотрел на неё с едва заметной улыбкой. В её движениях было что-то особенное — неторопливая грация, забота, внимание к мелочам. Как она поправила прядь волос за ухо, как склонилась чуть ближе к столу, как поставила тарелку с такой бережностью, будто делала это не для гостя, а для кого-то очень близкого. — Ты умеешь создавать уют, — мягко сказал он, ловя её взгляд. Мария слегка смутилась, опустила глаза, но губы её дрогнули в ответной улыбке. Они устроились на диване — не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло друг друга. Том ловко налил вино в бокалы, его движения были спокойными, почти театрально-изящными. Он протянул ей бокал, и в этот момент их пальцы случайно коснулись. Мария снова ощутила, как по телу пробежала едва уловимая дрожь.Она подняла глаза — и в его взгляде было что-то гораздо теплее вина. — Спасибо, — чуть тише, чем обычно, сказала она, улыбнувшись.
— За вечер, — ответил Том, и их бокалы тихо соприкоснулись в мягком звоне. Они пили вино, закусывая сыром, и болтали о кино, о музыке, о книгах — обо всём и ни о чём. Мария чувствовала, будто знала его всегда. Он слушал с вниманием, не перебивая, а когда рассказывал сам — делал это с таким увлечением, что её невольно затягивало в его мир. — А твой любимый фильм со мной? — спросил он, наливая ещё немного.
 — «Багровый пик», — ответила она и тут же засмеялась. — Знаю, странный выбор. Но атмосфера, костюмы, эмоции… это что-то. 
— Не странный вовсе. — Том одобрительно кивнул. — Я помню съёмки, как будто это было вчера. Режиссёр Гильермо — настоящий визионер. Это был совершенно особенный опыт. Кстати, сцена с бабочками — настоящие, мы ловили их по всему павильону. — Это не просто фильм ужасов. Это готическая поэма о любви, боли и памяти, — сказал он. — Дель Торо просил, чтобы я не просто играл, а чувствовал. Дом в фильме должен был быть не декорацией, а живым существом. Ты заметила, как он дышит? Скрипит? Течёт? А Эдит — такая сложная, но искренняя. Я помню, как тяжело было держать эту грань между безумием и любовью, которую мой персонаж к ней чувствовал. Мария слушала, боясь пошевелиться. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, а голос обволакивал, как тяжелый бархат. Ей казалось, что он говорит не только о сценарии, но и о чем-то глубоко личном — о поиске света в темноте. — Ты рассказываешь… и мне хочется пересмотреть фильм, — сказала она, улыбаясь. — Но теперь уже по-другому. Через тебя.