Ритм одного дыхания.

Старый шотландский мотель встретил их глубокими тенями и запахом сухого дерева. В номере было тепло, но это тепло казалось чужим по сравнению с ледяным прикосновением мокрого кружева к коже. Единственным источником света была настольная лампа, отбрасывающая на бревенчатые стены янтарные блики. Мария вышла из ванной комнаты, прижимая локти к ребрам. Её била мелкая, неукротимая дрожь — не столько от холода, сколько от осознания того, что за дверью тишина стала густой, как патока. Белое платье, промокшее насквозь, отяжелело, пуговицы на груди казались ледяными бусинами, которые не поддавались онемевшим пальцам. — Том… — сорвалось с её губ. Он стоял у камина. Рубашка была сброшена на кресло, и в полумраке его обнаженная спина казалась высеченной из камня — рельефные мышцы, четкая линия позвоночника, живое тепло, исходящее от кожи. Он обернулся медленно, его руки замерли на пряжке ремня. Когда их взгляды встретились, в комнате будто выкачали воздух. Том замер. Его грудь, широкая и гладкая, тяжело вздымалась. По ключицам еще стекали капли дождя, блестя в скудном свете, а тонкая дорожка волос уходила за пояс брюк, приковывая взгляд Марии против её воли. Она смотрела на него — на этого сильного, до пугающего настоящего мужчину — и чувствовала, как внутри всё сворачивается в тугой, горячий узел. Он всё понял по её глазам. По тому, как расширились её зрачки, и как прерывисто задвигались её плечи. Том подошел к ней. Неторопливо, почти бесшумно, как хищник, который боится напугать свою добычу. Когда он остановился в шаге от неё, Мария почувствовала исходящий от него жар — мужскую энергию, которая подавляла и манила. — Я не могу… — прошептала она, указывая на пуговицы. Её голос дрожал так же сильно, как и руки. Том не ответил словами. Он медленно протянул руку и коснулся её подбородка. Его пальцы, сухие и горячие, приподняли её лицо. Он заставил её смотреть на него. В его голубых глазах больше не было светской вежливости — там было чистое, концентрированное напряжение. Он смотрел на её приоткрытые губы, на капли воды, бегущие по шее, и Мария видела, как тяжело ему дается каждый дюйм самообладания. Его свободная рука легла на верхнюю пуговицу её платья. Мария закрыла глаза, когда почувствовала его костяшки у своей шеи. Каждый щелчок расстегиваемой пуговицы отдавался в её теле ударом гонга. Ткань медленно расходилась, впуская теплый воздух комнаты к её озябшей коже, но этот воздух казался обжигающим. Том дышал ей в висок — рвано, прерывисто. Он склонился ближе, и его лоб почти коснулся её лба. Мария ощущала каждое движение его пальцев у своей груди. Это было не просто раздевание — это было снятие слоев защиты, которые она выстраивала годами. Когда последняя пуговица поддалась, он не убрал руки. Его ладонь осталась лежать на её ключице, накрывая пульсирующую жилку. Он чувствовал, как бешено колотится её сердце. — Мария… — его шепот был похож на хриплый стон, сорвавшийся против воли. Она открыла глаза. Они стояли в этой невыносимой, звенящей близости — он, полуобнаженный и охрипший от сдерживаемого порыва, и она, в расстегнутом платье, хрупкая и абсолютно безоружная перед этим чувством. Никто не решался сделать последний шаг. В этой тишине было больше интимности, чем в любом физическом акте. Только их дыхание, смешивающееся в одно, и взгляды, в которых обещание было громче любых слов. — Спасибо… — выдохнула Мария, и её голос задрожал. Она не решилась еще раз поднять на него глаза — знала, что если сделает это, то уже не сможет уйти. Она поспешно, почти вслепую, отступила назад, чувствуя, как холодный воздух комнаты касается её обнаженных ключиц там, где секунду назад были его пальцы. Едва она перешагнула порог ванной, дверь за ней закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Мария тяжело оперлась руками о раковину, глядя на собственное отражение. Сердце бешено стучало. Виски пульсировали. Она посмотрела в зеркало — влажная кожа, чуть приоткрытые губы, глаза, затуманенные чем-то глубоким. Желанием. Тонким, но настоящим. Её пальцы дрожали. За дверью послышался лёгкий стук. — Мария?.. Всё в порядке? Его голос был мягким, почти ласковым. — Да… просто… Спасибо, что помог, — тихо ответила она, ещё не готовая к новой встрече с его глазами. — Хорошо. Я… я подожду. Нам принесли чай, — его голос замер на секунду, — и ты можешь рассказать, если захочешь. Она улыбнулась краешком губ. Он чувствовал. Он понимал. И это, больше всего, пугало её и согревало одновременно.