«Скажи, что ты не думаешь о нём».

Дом встретил их привычной тишиной — только далёкий шелест ветра в деревьях за окнами. Уилл, не сказав ни слова, скрылся в своей комнате, дверь закрылась с чуть слышным щелчком. Том почувствовал, как напряжение, скопившееся в груди за всю поездку, не рассеивается — а лишь становится гуще. Он прошёл по коридору быстрым шагом, как будто гнался за чем-то внутри себя, вошёл в комнату и застал Марию полулежащей на кровати — она листала что-то в телефоне, погружённая в себя, в своих мыслях. Мария не успела и слова вымолвить — Том уже был над ней, дыхание тяжелое, горячее, глаза темные от переполняющих чувств. Он склонился, вцепился пальцами в её затылок, зарываясь в волосы, и его губы жадно впились в её губы. Поцелуй был грубым, влажным, почти злым — срывающим с неё остатки воздуха, контроля, мыслей. Он целовал её так, будто боролся — с собой, с болью, с ревностью. Её губы подались ему навстречу, стон сорвался прежде, чем она успела его остановить. —Ты же знаешь, — выдохнул он, — ты знаешь, что он всё ещё тебя любит. — Том… — выдохнула она, едва оторвавшись от него. Но он не дал ей договорить. Его рука резко скользнула к её запястьям и прижала их над её головой, к подушке. Он нависал над ней, сильный, возбужденный, злой на весь мир — кроме неё. — Не трогай меня… — прошептал он, но это не было запретом. Это было мучением. Она застонала тише, почти умоляюще: — Пожалуйста… дай мне тебя коснуться… Но он не отпускал. Губами снова припал к её шее, к ключице, груди, кусал нежно, оставляя горячие, влажные следы. Его дыхание обжигало кожу. Свободной рукой он снова провел по её волосам, дернул чуть назад, открывая её горло. Она выгнулась к нему, сгорая от желания, от невозможности дотронуться до него. — Ты даже не представляешь, как тяжело мне видеть, как он на тебя смотрит, — прошипел он у самой кожи, словно исповедь, горячую, болезненную. — Словно ты всё ещё принадлежишь ему. Но ты моя… ты слышишь? Она кивнула, дыхание сбилось, грудь вздымалась часто. В глазах блестела влага, но не от страха — от возбуждения и желания. — Да… — прошептала она. — Только твоя… Только ты… Он отпустил её запястья, и она сразу же обвила его руками, вцепилась в него, словно боялась, что он исчезнет. Её пальцы зарылись в его волосы, тянули к себе, и она наконец-то поцеловала его так же жадно, как он её — с ответной злобой и страстью. Это был поцелуй, полный всего — ревности, привязанности, нужды. Он застонал в её губы и прошептал: — Я сойду с ума от тебя. Я уже схожу… Он снова прижал её руки к подушке, дыхание его было сбивчивым, горячим, губы влажными от жадных поцелуев. Его голос стал почти хриплым, глубоким: — Скажи мне, что ты не думаешь о нём. Что, когда я в тебе — ты только со мной. — прошипел он, и в этом требовании было столько боли, что Мария почувствовала, как её собственное сердце разрывается от нежности к этому сильному и одновременно такому потерянному мужчине. Она посмотрела ему прямо в глаза, не пытаясь высвободить руки. — Я не просто не думаю, Том, — выдохнула она, когда их взгляды столкнулись в электрическом разряде. — Его просто нет. Есть только ты. В каждом моём вздохе, в каждой клетке. Выжги его, если хочешь, но знай — там уже давно только твоё имя. Мария тяжело дышала, её губы дрожали: — Я только с тобой… Я чувствую только тебя… — Чувствуешь?.. — прошептал он, почти с яростью, срывая с неё шелковый халат — Тогда докажи… Он вновь накрыл её губами, грубо, требовательно. Его ладони скользнули по её телу, будто заново открывая каждую линию, каждую дрожь. Он тянул её бёдра к себе, крепко, с одержимостью, и она вскрикнула — не от боли, от напряжения, от предвкушения. Когда он вошёл в неё, это было не медленно — это было с настойчивостью и жаждой. Мария закусила губу, застонала громко, не сдерживаясь. Он держал её руки над головой, не давая коснуться, и это сводило её с ума. Всё её тело под ним извивалось в ритме, который он задавал — рваном, яростном, будто пытался выжечь из неё всё, что не его. — Том… — голос её дрожал, как и всё тело. — Отпусти… пожалуйста… Он смотрел ей в глаза. Внутри него боролись ревность, страсть, страх потерять и бешеное желание обладать. Но он отпустил её запястья. Она сразу же обвила его руками, ногами, притянула ближе, прижимаясь всем телом. — Не отпускай меня… — прошептала она, и он застонал в ответ, сильнее, глубже входя в неё, словно в этот миг она действительно стала частью его. Её движения стали резче, горячее, влажнее. Она сама пошла ему навстречу, выгибалась, стонала под каждым его толчком. Их тела сливались, вспотевшие, горящие, и в этой жаркой близости было всё — не просто секс, а крик, борьба, признание, безумие. Он целовал её грудь, плечи, прикусывал кожу на шее, пока она шептала его имя и выгибалась под ним всё сильнее. — Посмотри на меня… — выдохнул он. — Посмотри, как ты прекрасна, когда сгораешь… Её глаза встретились с его — широко раскрытые, наполненные слезами наслаждения. Её дыхание сбилось, и она вдруг вскрикнула — громко, почти срываясь, тело её задрожало под ним, мышцы внутри сжались сильно, резко. Крик удовольствия сорвался с её губ так ярко и открыто, что он замер на секунду, сам сражённый этой волной. — Чёрт… — выдохнул он. Он продолжал двигаться, пока сам не сорвался, сдерживая стон, уткнувшись лбом в её шею. Он дрожал всем телом, как и она, и какое-то время они лежали, слипшиеся от пота, жара, чувства, не в силах ни пошевелиться, ни что-либо сказать. Он нежно поцеловал её щеку, потом губы. Осторожно, без спешки. — Прости… за то, как я начал. Я просто… не вынес. Мария кивнула, прижавшись к нему, почти тихо: — Я всё чувствовала. Каждую твою эмоцию. И… я не испугалась. Он улыбнулся, будто облегчённо. — Потому что ты — сильнее, чем думаешь. А я — слабее, чем хочу быть… с тобой.