«Обезболивающее больше не действует»: Крах иллюзий на шоссе.

Мария стояла перед зеркалом в полный рост, и атласная ткань её глубокого черного платья стекала к ногам, словно жидкий драгоценный камень. Она потратила два часа на прическу, вытравливая из мыслей любые тревоги, — сегодня был вечер в клубе у Дианы, вечер, который должен был стать их общим триумфом с Томом. В воздухе еще плавало облако её любимого парфюма, смешанного с запахом лака для волос. Звонок мобильного разрезал тишину спальни, как лезвие. Мария схватила телефон, надеясь услышать: «Я внизу, выходи». — Мария, родная, послушай меня... — голос Тома звучал глухо, на заднем плане слышался шум лондонского трафика и чьи-то нетерпеливые выкрики. — Встреча с агентом затянулась. Приехал человек из Голливуда, тот самый кастинг-директор, понимаешь? Это роль всей моей жизни, шанс, который выпадает раз в столетие. Сердце Марии пропустило удар, а затем тяжело заухало где-то в горле. — Том, лекция начинается через сорок минут. Мы же договаривались... — Я знаю! Знаю, милая! — в его голосе смешались азарт и искреннее сожаление. — Я приеду, как только смогу. Поезжай сама, я вырвусь отсюда и буду у мамы так быстро, как позволит этот проклятый город. Обещаю. Не сердись, ладно? Целую тебя! Он сбросил вызов, даже не дождавшись ответа. «Приеду, как только смогу» — в мире Тома это могло означать и через час, и никогда. Мария посмотрела на свое отражение. Безупречная, холодная красавица в дорогом шелке, которая только что стала «вторым приоритетом» после контракта. Холодный комок разочарования, зародившийся в груди, начал медленно расползаться, превращаясь в липкую обиду. Она не могла приехать к Диане на такси, как брошенная школьница. Ей нужен был спутник. Кто-то надежный. Кто-то, кто не променяет её на Голливуд. Пальцы сами набрали номер Уилла. — Уилл... Том задерживается. Ты не мог бы... — Буду через пять минут, — перебил он её, даже не дослушав просьбу. Его голос был ровным, лишенным удивления, словно он сидел в машине за углом её дома и всё это время ждал этого звонка. И действительно, не успела она надеть туфли и поправить серьги, как фары его «Ауди» разрезали темноту двора. Уилл ждал у машины, прислонившись к дверце. Идеально скроенный костюм, безупречная осанка и этот его взгляд — тяжелый, понимающий и пугающе внимательный. Он не спросил, где Том. Он просто открыл перед ней дверь, и в том, как он это сделал, Мария почувствовала не заботу, а молчаливое торжество. Они выехали на шоссе. В салоне пахло кожей и холодным кедром. Уилл молчал первые несколько миль, но напряжение между ними росло, заполняя пространство, пока не стало трудно дышать. Наконец, он бросил быстрый взгляд на её сцепленные пальцы и заговорил — тихим, вкрадчивым голосом, от которого у неё по спине пробежал мороз. — Значит, агент важнее, чем твой вечер у его мамы? Как предсказуемо для него, Мария... Мария глубоко вздохнула, стараясь сохранить спокойствие. — Это его карьера, Уилл. Я не маленькая девочка, чтобы обижаться на такие вещи. — Нет, ты именно девочка, Мария, — он резко перестроился в левый ряд, заставляя двигатель хищно взвыть. — Девочка, которая верит в красивые сказки. Ты действительно думаешь, что он будет ждать тебя, когда ты уедешь в Россию? Актер на пике славы, в окружении вечного обожания... Ты для него — удобный сценарий. Пока ты рядом, он играет роль влюбленного рыцаря. Как только ты исчезнешь из кадра, он просто сменит актрису. — Замолчи, — тихо сказала Мария, глядя в окно на пролетающие огни пригорода. — Ты ничего не знаешь о наших отношениях. — Я знаю достаточно! — Уилл прибавил газу, и машина рванула вперед, нарушая все правила. — Я вижу, как ты на него смотришь, и мне тошно. Ты повелась на дешевый блеск, на этот его взгляд с прищуром и заученные реплики. Ты ему не нужна! Ты нужна ему только как подтверждение его собственной неотразимости! Ты просто влюбленная дура, Мария! Ты веришь, что нужна ему, но ты для него — лишь очередная муза на один сезон. Он не стоит и капли тех слез, которые ты прольешь в аэропорту! — Останови машину! — закричала Мария. — Не остановлю, пока ты не выслушаешь правду! Ты выбрала пустышку! Мария резко повернулась к нему. Гнев вытеснил страх, и она нанесла удар туда, где, как она знала, у него не было брони. — Моя жизнь — не твое дело, Уилл! Следи за своей! Ты смеешь судить Тома, пока сам тонешь в собственной лжи? Расскажи мне, как поживает Вики? Твоя «идеальная» подруга, которая к тому же моя подруга! Уилл на мгновение замер, его лицо окаменело. — Не приплетай её сюда. — Почему? Страшно признать, что ты трус? — Мария усмехнулась, чувствуя жестокое удовлетворение. — Ты спишь с ней, водишь её в кино и рестораны, позволяешь ей надеяться на что-то большее только для того, чтобы заглушить свой собственный шум в голове! Ты используешь её как удобный фон для своей жизни, пока твоя душа гниет от собственной лжи! Ты используешь её, чтобы не выть от одиночества, пока я рядом! Уилл резко ударил по тормозам. Колеса взвизгнули, вырывая куски гравия, машину занесло на обочину, и она замерла, окутанная плотным, удушливым облаком пыли. В салоне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь металлическим пощелкиванием остывающего двигателя. Мария, чье сердце колотилось где-то в горле, рванула ручку двери. — Открой! Я не останусь здесь ни секунды! — выкрикнула она, дергая рычаг. В ту же секунду раздался резкий, сухой щелчок центрального замка. Мария вздрогнула и снова потянула ручку, но дверь была заблокирована. Она ударила ладонью по стеклу, оборачиваясь к нему: — Уилл, немедленно выпусти меня! Ты с ума сошел?! Уилл медленно повернул голову к Марии. Лихорадочный блеск в его глазах погас, сменившись бесконечным отчаянием. Он смотрел на неё, и его лицо казалось каменной маской, которая вдруг начала трескаться. — Ты думаешь… ты думаешь, я с ней, потому что я трус? — его голос сорвался на надрывный шепот, полный боли. — Ты думаешь, мне легко жить каждый день, зная, что я прикасаюсь к одной женщине, а думаю о другой? Да, я использую её! Я пытаюсь выжечь тебя из своих мыслей через неё! Я пью эту близость как дешевое обезболивающее, но оно не помогает! Он схватил её за плечи, больно впиваясь пальцами в кожу. Его трясло. — Ты хочешь правды?! — проревел он, и этот крик, сорвавшийся с его обычно сдержанных губ, заполнил тесное пространство машины, оглушая. — Да, я ненавижу его! Я ненавижу каждое чертово слово, которое он тебе говорит, каждый заученный монолог, которым он кормит тебя! Я ненавижу его за то, как он смотрит на тебя, словно ты — его личная собственность, его самый главный трофей! Уилл подался еще ближе, так что Мария чувствовала его прерывистое, горячее дыхание на своих губах. В его глазах стояли слезы, которые он больше не мог, не хотел скрывать. — Я ненавижу его за то, как он прикасается к тебе! — закричал он, и его голос надломился от невыносимой муки. — Я ненавижу думать о том, как его руки скользят по твоей коже, как он берет тебя за руку, как он… как он целует тебя! Я ненавижу представлять, как ты отвечаешь на его поцелуи, как ты прижимаешься к нему, как ты шепчешь его имя! Я буквально слышу, как ты шепчешь его в постели, пока он трахает тебя, пока ты выгибаешься под ним от того удовольствия, которое я мечтал подарить тебе сам! Он задыхался, слова вылетали рваными кусками, обнажая его истерзанную душу. — И больше всего… больше всего на свете я ненавижу то, как ты смотришь на него, Мария! — этот шепот прозвучал страшнее любого крика. — Этот взгляд… этот взгляд, полный обожания, доверия и нежности… Я отдал бы всё, черт возьми, всё, что у меня есть, чтобы ты хоть раз так посмотрела на меня! — он сорвался на крик, и его голос надломился. — Потому что я люблю тебя! Черт бы тебя побрал, Мария, я люблю тебя так, что это превратило мою жизнь в пепел! Он прижался своим лбом к её лбу, тяжело и часто дыша. В его глазах стояли слезы. — Я люблю тебя так, что это выжигает меня изнутри, каждый день, каждую секунду! И видеть, как ты уезжаешь с ним… Как ты отдаешь себя этому павлину, который даже сотой части твоей цены не знает… Это убивает меня! Ты называешь меня трусом? Да! Я трус, потому что я до смерти боюсь потерять тебя! Уилл уткнулся лицом в её плечо, его судорожный вздох перешел в беззвучные рыдания. Его пальцы на её лопатках сжались, словно он боялся, что если отпустит, то окончательно рухнет в бездну. В машине воцарилась тишина, гораздо более страшная, чем любой скандал. Это была тишина после взрыва, когда остались только руины и пепел.