Почему не ты?

Я перехватил её на полпути, между лифтами и переходом в старое крыло. Мне до зуда в руках нужна была операционная, чтобы хоть на пару часов отключить голову. Но чтобы вытащить Пархоменко, вскрыв ему грудину, мне нужен был ассистент, который не облажается. Равный мне. Я знал, что официально она отказалась от этой операции. А это значило, что придется нарушить наш негласный договор. — Марина, мне нужна твоя помощь. Слова вылетели сухо, по-казенному. Будто передо мной стояла просто нейрохирург Нарочинская, штатная единица. Впрочем, в последнее время мы так и жили. Нас больше не было. Мы залили бетоном всё, что происходило по темным углам, и договорились быть никем. Двумя людьми в униформе, которые просчитывают маршруты по коридорам Склифа, чтобы, не дай бог, не столкнуться плечами. Никакого прошлого. Только графики дежурств и этот кровавый конвейер чужого мяса, который мы штопали изо дня в день, пока сами расходились по швам. ​Но она не остановилась. Прошла мимо, глядя сквозь меня, словно мой голос слился с гулом вентиляции. ​— Марин. ​Я шагнул наперерез и перехватил её за руку. Выше запястья, прямо поверх рукава пальто. Пальцы сжались жестче, чем позволяла долбаная врачебная этика. Я сдавил её предплечье, чтобы она наконец вынырнула из своего анабиоза и сфокусировалась на мне. ​Она даже не дернулась. ​Марина всегда давала отдачу. Она была живой, колючей, агрессивной. Могла огрызнуться, ударить словом наотмашь. А сейчас импульс от нервных окончаний до мозга шел с какой-то задержкой. ​— Что? — она наконец подняла на меня свои пустые глаза. ​— Всё нормально? ​Я не собирался этого спрашивать. Клянусь, не собирался. Я пришел выбить из неё согласие на операцию, а не лезть в душу. Мне по горло хватало собственного дерьма. У меня дома сидела Лена — крест, который я сам на себя взвалил в приступе идиотского благородства. Я думал, что вытяну эту игру в хорошего, надежного мужа, а теперь у меня самого трещали позвонки. Лена давила, Лена ждала тепла, которого во мне отродясь не водилось, и я медленно задыхался в этом правильном браке, ненавидя себя за малодушие. ​Но то, как сейчас выглядела Марина... это пробивало даже мою броню. Я слишком хорошо знал её в ярости. Знал её в страсти. Сейчас не было ни того, ни другого. Была просто оболочка. — Да, — она глупо моргнула, сбрасывая оцепенение, и вдруг уставилась на мои пальцы, которые всё еще сжимали её руку. Резко, дергано, как в наши худшие времена, она вырвала кисть. Пальцы тут же нервно, маниакально смахнули невидимую пыль с кремовой ткани пальто. Старый, защитный рефлекс. ​— Ты что-то хотел? — лицо на глазах каменело, собираясь в привычную, недосягаемую маску Нарочинской. Она будто только сейчас проснулась и осознала, кто стоит напротив. ​— Нет. Я соврал, глядя ей прямо в глаза. Но даже если бы Марина сейчас очнулась и согласилась помочь, я бы не пустил её в таком состоянии в операционную. И почему-то вовсе не из трезвых соображений о безопасности Игоря Пархоменко, которому сейчас придется вскрыть грудную клетку. Причин было две. Первая — с Мариной что-то не так. Вторая — встань она напротив меня за стол, я буду больше сосредоточен на ней. Я буду следить за ее руками, за ее дыханием, за каждым движением глаз поверх маски, пытаясь разгадать её очередную загадку. В хирургии такая потеря фокуса — это труп. А я не имел права рисковать пациентом из-за того, что меня штырит от присутствия женщины, от которой я сам же и отказался. ​​— Ну, тогда пока. ​Она моментально закрылась. Опустила глаза, пряча то, что я успел разглядеть за эти несколько секунд, и развернулась, чеканя шаг по коридору. ​Операционная была в другой стороне. ​Я остался стоять на месте, как идиот, глядя ей в спину. Метры между нами увеличивались, доказывая одну простую истину: дистанция ни хера не работает. Физическое расстояние не стирает эту больную привязанность. Оно не отменяет того факта, что я просрал нас обоих. ​Но тело можно заставить работать. У меня смена. Пархоменко. Скальпель. ​— Пока, — бросил я в пустоту, скорее для самого себя. Она шла ровно. Прямая, жесткая спина, будто вместо позвоночника вставили стальной штырь. Выверенный, четкий шаг. Для любого встречного — картинка из медицинского журнала, холодная и уверенная в себе главврач. Никто бы её не остановил. Никто бы не понял, что она сейчас на грани. Я тоже почти отвернулся. Почти заставил себя уйти в оперблок. Почти смирился. — Марин. Она замерла у самых створок в переход. Обернулась. И я понял, что за эти десять шагов по коридору её снова накрыло. Те привычные маски, которые она виртуозно использует в этих стенах, слетели. Она опять была растерянна, беззащитна перед чем-то, о чем я не имел ни малейшего понятия. — Ты на машине? — спросил я. Вопрос был до идиотизма банальным, но для нас нынешних это был заступ за красную линию. Нарушение субординации, которую мы сами же так старательно выстроили. — Да, — быстро ответила она. И затем, заметив, как я начал открывать рот, чтобы в очередной раз влезть со своими никому не нужными, как всегда, советами, она добавила: — Я вызову такси. Она попыталась улыбнуться. Уголки ее губ дернулись вверх в слабой, механической судороге, которая не имела ничего общего с настоящей эмоцией. С того самого дня, как я вломился в ее приватную жизнь, у нее была одна особенность: она всегда улыбалась мне глазами. Там всегда был вызов. Злая, кусачая ирония. Огонь. Иногда там проскальзывало то, от чего у меня перехватывало горло, но мы оба трусливо делали вид, что ничего не происходит. Но не сейчас. Сейчас её глаза не выражали ничего. Она смотрела на меня еще секунду — долгую, тяжелую, будто слова уже стояли у нее поперек горла, но она заставила себя их сожрать. А потом толкнула створку. Дверь захлопнулась, отрезая её от меня. Что, чёрт возьми, происходит?

***

После операции я первым делом хотел позвонить Марине. Спустя десять минут, ожесточенно смывая с себя запах операционной над металлической раковиной, я всё так же хотел позвонить Марине. Переодеваясь у железного шкафчика, я пялился на экран мобильного. Я хотел позвонить Марине. ​Это было не просто желание, это был какой-то больной рефлекс. Он зудел под кожей, пока я расписывался в журнале, мазнув ручкой мимо строчки. Пока грел машину на пустой парковке Склифа, тупо глядя, как дворники размазывают грязную морось по стеклу. В супермаркете, где я с пустыми глазами бродил между рядами, скидывая в тележку пакеты по длинному, педантично выверенному списку Лены. ​Я давил в себе порыв достать телефон, стягивая ботинки в тесной прихожей. В душе, когда горячая вода била по затекшим плечам, не принося ни грамма облегчения, а только распаривая скопившуюся внутри усталость. За столом во время ужина, механически пережевывая что-то вкусное и кивая невпопад на слова жены. ​И даже потом. Лежа на своей половине кровати, вцепившись пальцами в край матраса, я пялился в давящую темноту. Рядом ровно, спокойно дышала Лена. Женщина, с которой я должен был стать нормальным. Женщина, чью жизнь я сейчас методично, изо дня в день, отравлял своим внутренним холодом. Мы лежали на двух квадратных метрах, но между нами была такая пустошь, что можно было кричать — и звук бы не долетел. В конце концов, промучившись несколько часов и так не сумев сомкнуть глаз, я сдался. Осторожно, чтобы не скрипнула кровать, я поднялся и вышел посреди ночи на кухню покурить. Я щелкнул кнопкой на вытяжке — тусклый желтый свет выхватил из мрака кусок столешницы, создавая иллюзию укрытия. Открыл окно. В душную кухню тут же ворвался резкий, сырой октябрьский ветер, и по голой спине моментально побежали колючие мурашки. Обычно я так не делал. Я старался держать свои пороки при себе, не хотел лишний раз провоцировать Лену. Сначала всегда следовали её попытки нареканий — настойчивые лекции о вреде курения, о том, что дым въедается в шторы, о том, как это нарушает уют, который она с таким фанатизмом здесь выстраивала. А потом, когда она натыкалась на мой тяжелый взгляд и понимала, что снова перешла черту, что снова лезет со своими правилами туда, где я и так задыхаюсь от нехватки воздуха... её тон ломался. Появлялись эти щенячьи, виноватые глаза. И от этого покорного взгляда я ненавидел себя еще больше. Я ненавидел свою слабость, из-за которой втянул её в этот фарс, позволив ей верить, что из меня можно слепить нормального мужа. Но сегодня ночью мне было плевать на правила. Я чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся, чувствуя, как едкий, горький дым дерет горло и оседает в легких. Я стоял в полумраке чужой, душной квартиры, подставляя лицо ледяному сквозняку, и смотрел в черное окно. И дико, до ломоты под ребрами, хотел позвонить Марине. ​Мне впервые в жизни до спазма в горле хотелось попросить о помощи. Чтобы кто-то сел напротив. Не для того, чтобы раздавить бутылку водки и превратить всё в кухонную исповедь. Позови я Нину — она бы налила до краев, посмотрела на меня насквозь и припечатала: «Ты сам во всем виноват, Брагин. Сам заварил, сам и расхлебывай». Если бы позвал Куликова, всё бы свелось к примитивному хлопанью по плечу и философии в стиле «да все бабы — дуры, наливай давай». А мне нужен был кто-то взрослый. Кто-то, способный разложить всё по полкам и объяснить мне, как неразумному ребенку, заблудившемуся в темном лесу, как я должен поступить дальше. Как разрубить этот узел, чтобы не пустить кровь всем троим. Но, по злой иронии судьбы, таким человеком, спасателем и жилеткой для чужих слез всегда был я сам. А мне пойти не к кому. Я оказался абсолютно один. ​Я выдохнул сизый дым в черное, равнодушное окно. Как она там? Эта мысль ударила под дых, вытесняя жалось к себе. Мне почему-то отчаянно хотелось, чтобы в эту секунду она была не одна. Чтобы кто-то сидел рядом с ней. Потому что, несмотря на ее колючий, нестабильный характер, на ее привычку рубить с плеча и совершать поступки, которые в первую очередь калечат ее саму, она — не я. И она заслуживает поддержки гораздо больше, чем я, трусливо спрятавшийся за чужую преданность. ​А подруг у Нарочинской нет. Не тот калибр, чтобы рыдать под винчик. Может, хотя бы этот… мужик. Чье имя я заставляю свой мозг блокировать каждый раз, когда слышу. Она вроде говорила, что выходит замуж. Выходит замуж. Слова скрипели на зубах песком. ​Я снова затянулся, чувствуя, как тлеющий табак обжигает пальцы. Жаль, что у меня кишка тонка также просто швырнуть на стол заявление. Уйти в никуда, в другую клинику, на скорую, лишь бы не видеть этого. Я гнал от себя мысли о том, как на ее пальце появится кольцо. Как кто-то другой будет иметь на нее законное право. Я не мог позволить себе визуализировать это даже на секунду, потому что иначе я просто свихнусь. У меня нет инструкции, как смотреть на нее замужнюю каждый день в оперблоке и не сойти с ума. Может, у них что-то случилось сегодня? Поэтому она была такая потерянная? Этот ублюдок тоже оказался женат? Или кинул как-то еще? Господи, неужели жизнь ее ничему не учит. ​Руку начало мелко трясти от холода, но я снова втянул в себя никотин. Зная наши изматывающие пляски на граблях, Марина может ходить по одному и тому же кругу вечно. Мы два сапога пара. Два идиота. ​Фильтр обжег кожу. Я щелчком отправил окурок в окно, в темноту. Как последняя свинья. Захлопнул створку, отрезая шум ветра. Повернулся спиной к стеклу, привалился к подоконнику и скрестил руки на груди, пытаясь удержать остатки тепла. Или просто защититься от мыслей, которые били на поражение. А может, всё куда проще. Банальнее. Её просто доконала работа. Она теперь главврач. Постоянные проверки, звонки сверху, статистика смертности, бесконечные жалобы родственников пациентов — эта бюрократическая машина способна выпотрошить кого угодно, даже Нарочинскую с её стальной хваткой. Я вцепился в эту удобную мысль. Заставлял себя поверить, что её потухший, стеклянный взгляд — это всего лишь накопившаяся усталость от скандалов в ординаторской и кривых отчётов. Что я здесь ни при чем. Что её личная жизнь здесь ни при чем. Но интуицию хирурга не заткнешь логикой. Где-то там, под диафрагмой, противно тянуло тяжелой уверенностью: дело ни хера не в графиках дежурств. И от того, что я стоял здесь, в чужой темной кухне, и понятия не имел, кто или что её тревожит, меня крыло только сильнее.

***

Не знаю, сколько прошло времени. Я всё так же пялился в черный потолок. Сон не шел. Простыня сбилась в ком и липла к потным ногам, раздражая до скрежета зубов. Я пытался забить голову работой — мысленно проводил резекцию, пошагово, шов за швом, заставляя мозг цепляться за знакомую, кровавую рутину, лишь бы заглушить этот гул. Не работало. В воспаленном, доведенном до ручки мозгу всплыла жалкая, физиологическая уловка — пойти в ванную и передернуть. Тупая животная механика: обмануть тело, получить дешевый выброс гормонов, сбросить напряжение, чтобы вырубиться. Но я даже не сдвинулся с места. Я слишком хорошо понимал, что внутри меня сейчас. У меня бы просто не встал. Стресс и эта бесконечная грызня с самим собой сожрали всё, оставив только голый, пульсирующий нерв. Я был импотентом — не физически, а морально. И проверять это на практике, сидя с голой задницей на плитке и пялясь на собственные руки, было бы уже настоящим, конечным дном. Я снова соскреб себя с матраса. Лена тяжело вздохнула во сне, но даже не пошевелилась. Выходя из спальни, я прихватил с тумбочки телефон. Снова кухня. Снова этот равнодушный мрак. Курить больше не хотелось — во рту и так стоял мерзкий вкус жженой бумаги и застоялой слюны. Я был выжат. Вымотан настолько, что не осталось сил даже на привычную мазохию: на мысли о Марине, на попытки вспомнить ее колючий взгляд, запах или то, как она кривит губы. Резерв иссяк. Мозг отказывался генерировать ее образ. Внутри было так пусто, словно там прошлись скребком. Я рухнул на табуретку. Единственным светом была кривая, мертвенная полоса от уличного фонаря, ложащаяся на стол через стекло. Разблокировал телефон. Экран ударил по глазам белой вспышкой. Я сидел в темноте и тупо, на чистом автопилоте листал всё подряд. Смахивал новости, в которые не вчитывался, прокручивал список контактов. Ритмичное движение большого пальца по стеклу. Мне не нужна была информация. Мне нужно было чем-то занять себя. И где-то между очередным свайпом и мертвым оцепенением в голову пришла идея. Тупая. Я оставил телефон и вышел в прихожую. Крадучись в квартире, на цыпочках переступая через скрипучую половицу. Сунул голые ноги в кроссовки, смяв пятками задники. Натянул куртку прямо поверх пропотевшей футболки и растянутых треников. Щелкнул замком. Я толкнул подъездную дверь. Резкий октябрьский сквозняк ударил по лицу, скользнул под куртку, замораживая липкий пот между лопаток. Я задрал голову к глухому, рыжему от фонарей московскому небу. Почувствовал себя дураком. И сорвался на бег. Я знал, что сдохну через несколько минут. Я хирург. Я сутками стою за столом в неестественной позе, а мои легкие — это мешок с никотином и больничной хлоркой. Плюс ужины Лены, её святая, удушливая забота, которая методично оседала на боках. Я заплыл. Не столько жиром, сколько ошибками, и тело просто подстраивалось под это блядское состояние. Но я бежал не ради спорта. Я пытался устроить себе кислородное голодание. Выжечь мозги. Забить гул в башке стуком крови в висках. Я тупо месил кроссовками асфальт. Дыхалка кончилась уже через минуту. Горло содрало ледяным наждаком, под правое ребро вогнали ржавый скальпель. Но вместо того чтобы остановиться, я стиснул зубы до скрежета и прибавил ходу. Я выбивал из себя дурь. Я хотел загнать это слабое, неповоротливое тело до темноты в глазах. До тошноты. До трясущихся рук, чтобы, когда я вернусь в ту кухню, у меня тупо не хватило моторики набрать номер. Легкие горели заживо. Я резко развернулся и погнал обратно, проглатывая спазмы. Ноги налились свинцом. В какой-то момент они просто отказали. Я сдулся. Слишком быстро. Оказался ничтожеством даже в таком примитивном мазохизме. Подошвы проскользнули по мокрой листве, я по инерции протащился вперед и влетел плечом в ствол какого-то дерева. Я стоял, согнувшись пополам, судорожно хватая ртом ледяной воздух. В ушах стоял оглушительный набат, грудину разрывало изнутри. Не помогло. Мать твою, это ни хера не помогло. Задыхаясь в этом слепом дворе, сплевывая слюну на асфальт, я всё равно видел её. Её пустой взгляд в коридоре Склифа. Пальцы на кремовой ткани. Марину Нарочинскую нельзя «выбегать». Она не в мыслях. Она вшита под кожу, пущена по вене, циркулирует по кровотоку, как долбаный вирус. Скажи мне кто сейчас, что я сдохну прямо под этим деревом от инфаркта через пару минут — я бы не вспомнил ни о жене, ни о спасении души. Я бы так и стоял, харкая под ноги, и думал только о том, как фатально, как непоправимо я обосрался, когда отпустил её. Я кое-как продышался и поплелся обратно к подъезду. В башке пульсировала одна жалкая мысль: только бы Лена спала. Меня натурально трясло от ужаса, что она могла проснуться, нащупать пустоту на матрасе и пойти меня искать. У меня не было ресурса на эти разговоры. Не было сил выдавливать из себя успокоительную херню про внезапную бессонницу, душный воздух и прочий бред. А если честно, без всей этой словесной мишуры — я просто больше не мог выносить её голос. У соседнего дома из темноты выплыл какой-то мужик. Мазнул по мне тяжелым взглядом. Понятно, видок у меня был тот еще: взмокший псих с безумными глазами, в куртке на голое тело, еле волочащий ноги. Но мужик благоразумно промолчал и свернул в арку. Мне было плевать. Я потянул на себя тугую подъездную дверь. Ступени. Обычно я взлетал на свой этаж не глядя, но сейчас каждый лестничный пролет казался Эверестом. Завтра — точнее, уже сегодня днем — икры забьются так, что я по лестнице Склифа буду спускаться боком. Главное, чтобы за операционным столом тремор не начался. А боль — это привычно. Боль я умею жрать ложками. Вставил ключ в скважину. Медленно, до миллиметра выверяя поворот. Открыл дверь, скользнул в прихожую. Замер, как параноик, перестав дышать. Слушал темноту. Никто меня не окликнул. Ни скрипа пружин, ни шагов. Никто не стоит в коридоре с глазами побитой собаки, полными немого упрека. Тишина. Только холодильник гудит своей мерзкой, ровной частотой. Я бесшумно выдохнул и прикрыл дверь. Скинул куртку. Стянул кроссовки, наступая на задники, чтобы не шуршать. Логика орала: иди в душ и ложись. Но ноги сами, вопреки остаткам разума и инстинкту самосохранения, понесли меня обратно на кухню. Мой телефон лежал там же, мордой вниз. Я взял его в руки. Разблокировал. Экран ударил по глазам белой вспышкой. Пусто. Ни звонков, ни сообщений. И слава богу. Если бы Лена очнулась, она бы уже сидела здесь, врубив верхний свет, и ждала меня, чтобы задушить своей непробиваемой, удушливой тревогой. Но она спала. А у меня окончательно сорвало резьбу. Я бежал, я рвал легкие, я загнал себя до физического истощения, пытаясь вытравить эту женщину из своей кровеносной системы, но это не сработало. Я открыл список контактов. Палец сам, по тупой мышечной памяти, проскользил вниз. Я смотрел на ее имя и четко понимал: сейчас я сам, своими руками, ломаю хребет всему, что пытался тут построить. Я нажал вызов и поднес трубку к уху. Гудки. Длинные, пустые. Они били по барабанным перепонкам в такт пульсу. Я физически чувствовал, как внутри всё скручивается в липкий, тошнотворный узел. Я стоял посреди темной кухни, слушал эту монотонную электронику и понятия не имел, что прохриплю в трубку, если она сейчас ответит. Что я скажу? «Марина, мне хреново»? «Марина, что у тебя случилось»? Жалкий, эгоистичный бред. Ей через пару часов вставать, а я звоню, чтобы выпустить на нее свою слабость. Я зажмурился. Сделал вдох, пытаясь унять крупную дрожь в пальцах. Меня рвало на части: я до спазма в горле хотел услышать ее сонный голос — и до усрачки боялся, что она возьмет трубку. Потому что тогда придется говорить. А от одной мысли о правде меня мутило. Я так впаялся в эти гудки, что оглох ко всему остальному. Внешний мир схлопнулся до размеров мобильного телефона. Поэтому голос за спиной ударил под дых. — Олег? Тихий. Надломленный. И уже липкий от тревоги. Челюсть свело так, что заскрипели зубы. Медленно, контролируя каждое мышечное волокно, я оторвал телефон от уха. — Ты почему не спишь? — в ее тоне завибрировала контролирующая, удушливая нота, от которой хотелось выйти в окно. Я скосил глаза на экран. Вызов всё еще шел. Большой палец лег на красную иконку и с силой вдавил её в стекло. Отбой. Даже если бы Нарочинская сейчас ответила, я бы не смог вымолвить ни слова. Лена бы не дала. Моя законная жена стояла за спиной, как надзиратель в камере. Я медленно повернулся. Лена стояла в дверном проеме, кутаясь в свой мягкий, пушистый халат. Заспанная, помятая, с красными от недосыпа глазами. Она пялилась на меня, на телефон в моей руке, и в ее зрачках уже разрасталась паника. Паника, которую она по привычке пыталась замазать штукатуркой заботы. — Кому ты звонил? — голос дрогнул. Она снова лезла за ответом, который сломает ей шею. А я смотрел на нее тяжелым взглядом. И молчал. Что я должен был ей выдать? Что я полчаса назад бегал по морозу, как дурак, лишь бы не звонить другой женщине, но в итоге слился? Что меня кроет от одного потерянного взгляда Марины в коридоре, хотя я изо дня в день в упор игнорирую мольбы собственной жены, когда она говорит прямо мне в лицо? Я был моральным уродом. Гнидой, которая жрет их обеих. Я опустил глаза в пол, пряча эту грязь. Молча шагнул вперед. План был простой — протиснуться мимо, уйти в ванную, закрыть защелку, отрезать себя от нее плиткой и шумом воды. Но Лена не была бы Леной, если бы просто отстала. — Ответь мне, — в голосе прорезался тонкий, истеричный металл. Она шагнула наперерез и перекрыла проем, когда я попытался пройти мимо косяка. Ее ладонь легла мне на грудь. Вцепилась, словно физически пыталась удержать то, чего уже давно не было. Я замер и посмотрел на эту женщину, которая ради меня вывернулась наизнанку, и не чувствовал ровным счетом ничего. Только черное, разъедающее раздражение. — Неважно, — отрезал я. — Это из больницы? — Да. И, чтобы сходу отсечь этот допрос, коротко бросил: — Всё нормально. — Расскажи, — она не убирала руку. Пальцы впились в мою влажную от пота футболку. Жуткая, спазматическая хватка женщины, которая нутром чует ложь. — Нечего там рассказывать. Пусти. Я перехватил её запястье, попытался разжать пальцы, но она вцепилась только сильнее, не желая отступать. — Ле-на. Я хочу спать. Она вдруг замерла, скользнув по мне лихорадочным взглядом. — Ты весь мокрый. Это пот? — Кошмар приснился. Я просто отодвинул её плечом. Жестче, чем планировал. Протиснулся мимо, оставляя её за спиной. Господи, как же я устал. От этого цирка. От самого себя. Но я сам виноват. Шагнул в ванную. Хлопнула дверь и я привалился затылком к дверному полотну и медленно сполз по нему вниз, пока не уселся задницей на плитку. «Кошмар». Я ей даже не соврал. Наверное, это была единственная стопроцентная правда, которую я выдавил из себя за последние месяцы. Моя реальность мутировала в один сплошной, удушливый пиздец, от которого не спасает ни открытое окно, ни будильник. Потому что я сам всё это собрал своими руками. Сам накинул себе на шею петлю и сам же радостно выбил из-под себя табуретку.

***

Я медленно обвела пальцем черный прямоугольник телефона. Лежала щекой на предплечье, слушая глухое, мерное гудение холодильника. Камень столешницы холодил кожу, но сейчас это было единственным, что хоть как-то отрезвляло. Спать не получалось. Внутри всё скрутило от тяжелого, густого волнения, пульсирующего где-то под диафрагмой. В спальне, за неплотно прикрытой дверью, ровно и спокойно дышал Саша. Перед тем как уснуть, он мягко поцеловал меня в макушку, оставив наедине с моими мыслями. С ним было хорошо. По-настоящему, по-взрослому хорошо. Общие темы, взаимное уважение, отличный секс. Он был надежным, теплым мужиком, с которым можно строить жизнь, не боясь, что завтра он выбьет почву у тебя из-под ног. Идеальный партнер. Но от этого ровного, правильного тепла никогда не вздрагивает сердце. А потом экран телефона загорелся в темноте. Шесть букв: «Брагин». И сердце просто пропустило удар. Я смотрела на светящийся дисплей, чувствуя, как телефон мелко вибрирует по столешнице. Вся наша выверенная игра в равнодушие, эти ледяные кивки в оперблоке, его правильный фасад с Леной — всё это сейчас летело к чертям. Его ломало. Точно так же, как и меня. Он не выдержал и сорвался в ночи. Мне до боли в сжатых челюстях хотелось протянуть руку. Сдвинуть эту чертову зеленую иконку. Услышать его дыхание и просто сказать: «Приезжай. Забери меня». Я знала, что если отвечу — всё, что я строила, рухнет в ту же секунду. Я предам Сашу, предам этот новый, стабильный мир. Но мне нельзя И именно поэтому я не пошевелилась. Я лежала, вцепившись пальцами свободной руки в собственное плечо, до боли впиваясь ногтями в кожу, и просто смотрела, как он звонит. Я физически не могла позволить себе поднять трубку. Я заставляла себя лежать неподвижно, задыхаясь от желания ответить, пока вибрация наконец не стихла. Экран погас, погрузив кухню обратно во мрак. Вызов пропущен. Я сглотнула сухой ком в горле и перевела взгляд чуть выше. Рядом с остывшим телефоном лежал узкий белый кусок пластика. Тест. Две яркие, бескомпромиссные красные полоски. То, чего я так отчаянно, до дрожи хотела. О чем мечтала годами, выслушивая сухие приговоры врачей. О чем молилась по ночам в пустых квартирах. У меня получилось. Внутри меня уже зацепилась новая жизнь. Мой ребенок. Мое абсолютное, выстраданное счастье. Я провела ладонью по плоскому животу, и по щекам горячими, неконтролируемыми дорожками покатились слезы. Я плакала, зло вытирая их тканью шелковой пижамы. Это были слезы огромного, долгожданного облегчения. И такой чудовищной, разъедающей тоски. Потому что я безумно хочу этого ребенка. Я буду ему хорошей матерью. У него будет прекрасный, заботливый отец, который его воспитает. Всё правильно. Всё именно так, как должно быть. Но, Господи… почему не ты, Олег? Черт бы тебя побрал, почему не ты? Я зажмурилась до цветных пятен под веками. Всё. Это финал. Я больше не имею права оборачиваться на его шаги в коридоре. Не имею права на эти изматывающие прятки. У меня больше нет права на Олега Брагина.