Глава 1. О начале, которого не было

В тот вечер не произошло ничего, что можно было бы назвать началом. И именно это - впоследствии, уже гораздо позже, представилось Мишель наиболее тревожным, почти унизительным обстоятельством: отсутствие начала. Потому что всякое явление, имеющее начало, тем самым допускает и возможность конца, или, по крайней мере, объяснения. Здесь же не было ни того, ни другого. День прошел обыкновенно. Даже слишком обыкновенно - настолько, что теперь, вспоминая его, она ловила себя на странном раздражении, будто сама эта обыкновенность была не чем иным, как тщательно замаскированной формой чего-то иного, не желающего быть обнаруженным. И разумеется, в тот момент она ничего подобного не думала. Мишель не была склонна к преувеличениям. Напротив - всегда считала в себе известную трезвость, даже сухость, признаком дисциплины. Ей казалось, что она умеет отличать действительное от воображаемого, случайность от закономерного. Тем более было странным то, что произошло. Если, конечно, это вообще можно назвать произошедшим.  Сначала она просто почувствовала, что дышит как-то иначе. Не хуже - нет, это было слишком определенно. Скорее, менее естественно. Вдох требовал усилия. Незначительного, почти незаметного, но достаточно заметного, чтобы заметить - и заметив, уже не суметь не замечать.  Мишель сделала глубокий вдох. Задержала воздух. Медленно выдохнула. Ничего. То есть, ничего такого, на что можно было бы указать и сказать: вот, здесь ошибка. Все правильно. Легкие работали, сердце билось, тело, по всем признакам, оставалось исправным. И все же не так.  Она нахмурилась. - Глупость, - сказала она вслух, почти с раздражением. И в самом деле, мысль, пришедшая ей в голову была настолько примитивной, что казалась недостойной внимания: воздух стал плотнее. Она почти усмехнулась. Это было нелепо. Настолько, что даже не требовало опровержения. И все же... (здесь она остановилась - уже тогда, еще не осознавая, что именно такие остановки и составляют начало того, что впоследствии будет названо иначе.) ...и все же ощущение оставалось.  Она встала и прошлась по комнате. Движение всегда помогало - или, по крайней мере, создавалось впечатление, что помогает. Когда тело действует, мысли отступают. Это было ее привычное убеждение, и она не видела причин от него отказываться. Ее рука машинально коснулась стола, провела по спинке деревянного старого стула. Твердость, гладкость, холод. Все физические ощущения соответствовали ожиданию.  И именно это - полное соответствие - начинало вызывать в ней нечто вроде раздражения. Ведь если снаружи все оставалось как прежде, значит что-то изменилось... Нет, она не позволила себе закончить это рассуждение. Оно показалось ей не только преждевременным, но и в какой-то мере опасным - не в прямом, конечно, но  в неопределенном смысле. Когда мысль, доведенная до конца уже не может быть отменена.  Мишель мелким шагом, почти паря, подошла к окну. Положила руки на холодный подоконник. Штора едва заметно колыхалась. С улицы доносился шум Фрибура - размытый и безликий, как и всегда. Девушка посмотрела вниз и вдруг задержала воздух, неосознано, как будто организм на мгновение решил, что дыхание - лишнее. Резко вдохнула. Тогда впервые - не мыслью, а почти ощущением - возникло нечто новое: как будто ее тело не вполне согласно с тем, что ему предлагается. Мишель отвернулась. - Глупость - повторила она, будто потеряв истинный смысл этого слова. Но на этот раз ее собственный голос прозвучал иначе. Слишком отчетливо ударил по ушам. Она на секунду замерла. В этом звуке было что-то, что она не могла сразу определить. Не интонация и не тембр, все это оставалость прежним. Скорее само предназначение звука. Как будто слово было произнесено не ею, а через нее - с точностью, которая не допускает сомнений. Она прошла в ванную комнату, включила свет. Зеркало отразило ее привычно.  Лицо оставалось одинаковым уже пару лет. Слегка впалые щеки и уставшие глаза на бледной, почти прозрачной коже стали ее узнаваемой чертой. Делали ее серой, будто опаздывающей от всеми принятого ритма человеческой жизни. Чем дольше Мишель всматривалась в свое лицо, тем больше ей казалось, что во всем этом заключено бесконечное усилие, дабы поддержать образ человеческого состояния тела, что отражение может изменится навсегда, если она позволит себе отвлечься или расслабиться - Довольно,- сказала она все так же будто не своим голосом, а сердце ускорилось, предавая свое же хладнокровие. - Я устала, тело не слушается и голос просто дрожит,- тихо произнесла Мишель, почти механически пытаясь успокоить себя саму.  Разумно, объясняет. Но несоответствие между состоянием и объяснением поглощает.  Дышать по-прежнему было тяжело, не из-за боли. Действие совершается, но цель его остается непостижимой. Девушка легла на матрас и он показался ей необычайно жестким, хотя она спит на нем много лет и еще вчера он не вызывал подобного. Она перевернулась на бок, затем на спину. Внезапно почувствовала легкое движение, как мышечный спазм. Оно повторилось, но глубже, прямо внутри, где-то под кожей. В области лопаток возникло четкое ощущение внутреннего трения, как если бы что-то живое в ней медленно и настойчиво искало себе место. Мишель замерла, ни паники, ни испуга, только четкий интерес. Она медленно встала с кровати и подошла к зеркалу. Стянула с плеч тонкую ткань сорочки и повернулась боком. Та же бледная кожа, те же линии. Она слегка надавила пальцами на то место под лопаткой и сразу почувствовала сопротивление - плотное, чужое, что-то лишнее, не предусмотренное человеческим телом. Она резко отпрянула, будто тонкие пальцы пробило сильным ударом тока. Потерла переносицу, нервно выдохнула, будто вот вот сорвется. Челюсть слегка дрожала, когда она вновь медленно и легко коснулась кожи. Точно, это не мышца и не кость, что-то иное. Она торопливо оделась, но осторожно, стараясь не сильно задевать спину. Ткань цеплялась, задерживаясь на одном и том же месте. Она на секунду остановилась, прислушалась к себе самой - внутри сохранялось напряжение, глухое, направленное будто тело удерживало что-то изнутри. Мишель опустила дрожащие руки. В голову пришла мысль, что нужно проветриться. На улице было прохладно, но легкого кардигана было достаточно. Она накинула его и быстрым шагом направилась к входной двери. Дернула ручку и приоткрыла дверь, обдало холодным воздухом и девушка тут же пожалела о своих навязчивых идеях. Но все же она вышла, закрыв за собой дверь на пару оборотов ключа. Начала спускаться по широкой подъездной лестнице медленно, никуда не торопясь, держась за перила чуть крепче обычного. На повороте остановилась, наклонилась через перила, чтобы посмотреть вниз - и в этот момент между ее лопатками что-то двинулось. С усилием, которое уже могло показаться довольно неприятным. Пальцы впились в дерево, дыхание, и без того тяжелое, сбилось еще сильнее как после долгого марафона на беговой дорожке.  Было ощущение, будто что-то внутри упиралось в кость, скользило вдоль нее, не находя выхода. По позвоночнику прошел тупой, тяущий толчок, и она невольно сжала зубы.  Одним движением прижалась к стене, рвано дыша. Под кожей снова что-то дернулось - коротко и раздраженно. Она грубо провела рукой по спине через ткань, почувствовала на секунду жесткую линию, которой прежде не было. Пытаясь себя успокоить она бросила взгляд на ступени. Такие же серые, что и обычно, не вызывающие никаких эмоций. От этого стало только хуже, потому что происходящее не имело к ним никакого отношения.  Она оттолкнулась от стены. Сделала шаг, осторожно, будто заново училась держать равновесие. Спустя пару шагов движения стали увереннее и она спустилась вниз по лестнице на улицу. Выйдя из здания, в лицо ей подул прохладный ветер и дышать стало проще. Она сделала глубокий вдох полной грудью, прикрыв глаза. Сердце успокоилось и перешло на привычный человеческому телу ритм, дыхание стало ровным и перестало дрожать. Мишель почувствовала нотку спокойствия, будто там, в своей собственной квартире, стены сжимали ее грудь, не давая шанса,  а сейчас отпустили.  Она сделала пару шагов и вышла на тротуар. Этой ночью в Фрибуре было тихо. Мимо проезжали редкие машины, когда Мишель шла вдоль дороги. В какой-то момент она остановилась, вгляделась в горы, такие далекие от города, что чтобы добраться до подножья нужно было ехать на транспорте без малого три дня. Это расстроило Мишель, когда она вновь задумалась на этим. Она смотрела на горную цепь, казалось, пару минут, но длились они уж очень долго. Девушка снова сделала глубокий вдох, попыталась расправить плечи и обнаружила, что не может этого сделать. Ее спина и все тело выше пояса до невозможного напряглось, а место между лопаток будто вновь пробило резким движением под кожей. На этот раз оно было слегка болезненным. Недостаточным, чтобы скрючится от боли, но достаточным чтобы слегка поморщиться. Мишель резко втянула воздух, пытаясь избавиться от жутко навязчивого ощущения. В этот раз не помогло. Все ее тело пробило током. По позвоночнику прошла дрожь и ей вдург захотелось сорваться с места. Она сделал шаг, еще один и еще. Ускоряя темп, она не заметила как побежала. И чем дольше бежала, тем яснее становилось, что напряжение в спине не исчезает, а лишь перераспределяется, как если внутри происходила работа, еще не завершенная, но уже неотвратимая. В какой-то момент она выбилась из сил, оказавшись на автобусной остановке. Совсем пустой, как и весь город этой ночью.  Подойдя ближе Мишель все же заметила сидящего на скамье мужчину. Он показался ей обыкновеным, даже слишком. Темное пальто, потерявшее форму, с вытертыми локтями, воротник поднят, но не от холода, будто по привычке. Брюки мятые, ботинки запыленные, один шнурок чуть ослаблен. Все в нем было небрежно, но создавалось впечатление, что эту небрежность он  создал нарочно собственными руками. Ее взгляд задержался на его образе и в какой-то момент стало не по себе. Он сидел, подавшись вперед, локти на коленях ,пальцы сцепленны так сильно, что костяшки пальцев побледнели. И все же в этой позе не было усталости, скорее - сдерживание себя самого. Голова его была чуть опущена, но не в рассеянности - он будто слушал. Не шум города, а что-то другое. Мишель подошла, он поднял голову. Лицо оказалось резче, чем можно было ожидать: худое, с впалыми щеками, кожа совсем бледная, почти серая, будто давно не видящая солнца. На скуле - старый тонкий шрам, едва заметный, но странно выделяющийся на этом неподвижном лице. Губы его были сухие, сжаты, и казалось, что он давно не говорил. Но глаза...  Именно в эиих глазах было то, от чего нельзя было отвести взгляд. Они были слишком внимательные. Не живые - внимательные, будто он не смотрел, а разбирал ее по кусочкам. Мишель прошла мимо него, но тут же остановилась будто не по своей воле и повернулась прямо к нему. Он смотрел, пугающе точно. Смотрел именно сквозь нее прямо на место между лопаток, чуть ниже плеч, туда, где под тканью скрывалось напряжение. Его взгляд прожигал и вызывал в ней какое-то необъяснимое желание сказать ему что-то. Показать, что она может выстоять под натиском этих глаз. Она подошла ближе, встав прямо перед ним. - Что?,- спросила она резко, с еле слышным надрывом, смотря на него сверху вниз. Он не ответил сразу. Сначала медленно разжал пальцы, потирая их друг о друга будто проверяя чувствительность. И только после этого перевел взгляд на ее лицо. - Вам трудно держать спину,- произнес он. Спокойно, как диагноз. Его голос разрезал тишину так, как хирург вскрывает тело - без единой эмоции, с пугающей сухой аккуратностью. Каждое слово звучало как щелчок зажима, фиксирующего края раны. Мишель застыла, и впервые за всю жизнь ей захотелось от кого-то убежать, но она осталась. Села рядом, медленно, как жертва, пытающаяся прокрасться перед хищником в надежде, что он ее не заметит. Все в ней - и разум, и какое-то остаточное чувство самосохранения - требовало уйти немедленно, не слушая, не оборачиваясь, не вступая в этот разговор, который уже с первых мгновений показался неуместным и даже, опасным. И все же она не ушла, а сидит, в паре десятков сантиметров от него, сохраняя дистанцию. Ее как будто держало не любопытство - нет, это было бы слишком просто, - а нечто более темное, более упорное: необходимость довести до конца то, что уже началось. - Вы ошибаетесь,- сказала она и тут же почувствовала будто слова эти были не для него, а для себя самой. Он слегка склонил голову. Это движениебыло не жестом сомнения, а скорее знаком того, что он услышал не смысл ее слов, а скрытую в них слабость. - Нет,- сказал тихо, почти беззвучно, но так, что возразить было невозможно. Мишель почувствовала как внутри, под лопатками что-то вновь пришло в движение, пугающе точно, будто откликаясь на его голос, его слова и образ мысли. Она сжала пальца на ткани кардигана почти до боли. - Вы меня не знаете. Он усмехнулся, будто услышал самую большую глупость в своей жизни. Такую, которую может сказать только маленький ребенок своему другу по секрету. В этой усмешке не было ни иронии, ни доброжелательности. - Это не имеет значения. Он поднялся. Медленно. И, выпрямляясь, как будто на мгновение потерял равновесие, едва заметно, почти неуловимо - но этого оказалось достаточно, чтобы Мишель ощутила неприятное, почти физическое сходство. Он повернулся к ней, не переходя той границы, которую невозможно определить, но которую всегда почувствуешь. - Вы уже чувствуете,- произнес он тише.- Только не хотите признать. Мишель резко встала, попятившись назад, как от правды, которую не хочешь знать, к которой еще не готовы. - Замолчите,- слово сорвалось с губ. Жестоко, грубо, с присущей Мишель сухостью. Он замолчал сразу. В это послушании было нечто тревожное, будто он не собирался спорить. Будто знал заранее итог. Он просто смотрел на Мишель. И взгляд этот, лишенный всякого колебания, оказался тяжелее слов. Мишель отвела глаза, повернулась и сделала шаг. В спине снова почувствовала движение, глубже и резче, как попытка вырваться. Она вздрогнула и рука сама собой дернулась к спине. - Видите,- сказал он тихо. Она обернулась на него. И на этот раз в ее взгляде не было ни раздражения, ни резкости. Только напряжение. Плотное. - Что вам нужно?,- Мишель почти прорычала эти слова. Он уже не сморел на нее, лишь вдаль. - Ничего. Пауза. И затем, протяжно, словно завлекая: - Мне - ничего. Он чуть пожал плечами.  И в этом движении снова было то же странное несоответствие - как если бы жест был привычен, но тело уже не вполне ему подчинялось. - Это вам будет нужно. Мишель молчала, не могла подобрать нудным в такой момент слов. И что хуже - слова будто и не требовались. Потому что внутри уже возникло то молчаливое согласие, которое предшествует признанию. Она сделала шаг назад. - Я вас не знаю. Он кивнул. Спокойно ответил: - Да. И почти сразу добавил: - Но вы начнете узнавать. Мишель замерла. Секунда. Две. - Кого? Он опустил взгляд, Не на землю, на ее спину. Внутри Мишел снова что-то сжалось, ответив. Она почувстовала это почти с отчаянием. - Кого?,- повторила она. Он снова поднял взгляд на ее глаза. Впервые в них мелькнуло нечто, что можно было бы принять за усталость. Или, может быть, за сожаление. - Таких же. Мишель стояла, не в силах пошевелиться. Вдруг вее голове проскочила мысль, будто этот разговор уже состоялся. Не с ним, раньше. И, возможно, не раз. Она отвернулась и, почти не различая дороги, быстро ушла. Она ощутила с холодной, почти болезненной ясностью, что самое страшное в услышанном было не содержание, а  то, с какой уверенностью это было сказано. Как говорят не о будущем, а о том, что уже случалось.