Первая линька

Она должна была ожидать, что в какой-то день её муж с каменным лицом скажет «фея, я линяю». Соломон всё же дракон, хоть и очень разбавленный в крови, и чешуя на его теле такая же крепкая, как у его предков. Шемира знает — зубы скользят по ней, как по металлу, срываясь на более мягкую и податливую кожу. Она должна была. Но всё равно сейчас сидит рядом с дверью в ванную комнату и сгорает от любопытства, слушая плеск воды. По предплечьям, плечам, груди и шее цветут оранжевые лилии, вьются вьюнок и плющ. Хочется, хочется посмотреть, вот же замочная скважина, вот она рядом. Шемира пробует — но изнутри завешено плотной тканью и ей остаётся лишь обратиться в слух. Она пробует отвлечься на вязание, но отвлекается и от него. В десятый раз пересчитав петли в новом ряду и получив новый результат, она откидывает незавершённый шарф в стену. Он лежит шерстяной кучкой, и спицы торчат из него с укором. Шемира почти готова прибегать к грубому взлому. Плеск иногда меняет тональность, и она шевелит ушами, ловя малейшие изменения. Из-под двери стелется белесый пар, в воздухе витает лёгкий запах апельсина. В комнате жарко. Снимая свой пост у двери, Шемира делает целых два шага в сторону, падает на гору подушек и покрывал, заменяющих в этой местности кровати, поворачивается так, чтобы хорошо было видно дверь. Связка амулетов колет в грудь, в бедро неприятно упирается сучковатое плечо лука и Шемира отталкивает его ногой. А так она лежит. Выжидает. Даже замышляет что-то фейское. Плеск меняется, глухо падает что-то на пол. Шлёпают босые ноги. Мон ходит взад-вперёд, рычит Драконьим и по интонации это напоминает ругань. Шемира делает вид, будто ей совсем-совсем это не нужно, не интересно и вообще она тут просто спит. Дверь распахивается мощным толчком, оттуда пышет жаром и валит пар. Волосы у Мона вьются кольцами от резкой сушки, на ладони погибает в искрах пламень. Знакомый и привычный блеск исчез, чешую заслоняют обрывки не отошедшей до конца старой кожи. — Маркус говорил, что всё нормально отойдёт! — Обвиняюще заявляет он, трётся плечом о косяк. Кожа и правда поддаётся неохотно, разрывается, повисая лохмотьями. А под ней сияет настоящее золото. — Как обычно всё через жопу… — Может, само отвалится? — Шемира поворачивает голову в его сторону. Из одежды на Моне лишь скоро намотанное светлое полотенце. Гибкое смуглое тело слегка портят уродливые белые пятна, но под ними готова засиять новая чешуя. — Оно не выглядит так, будто собирается это делать. Он подходит, оставляя на полу влажные следы, садится Шемире на ногу, за что получает второй в бок. — А так ходить не хочу, как прокажённый выгляжу, — жалуется он, почёсывая скулу. Там кожу удалось содрать, и чешуя сияет золотыми монетками. — Да и за одежду цепляться будет… — И-и-и-и? — Шемира накидывает на плечи какое-то покрывало, не желая показывать, как часть рыжих лилий окрасилась в красный, а под ними распустился лайм. — Поможешь? — Он наконец-то съезжает с её ноги, но сразу же ложится спиной на обе, не давая уйти. — Пожалуйста. И куда ты от него такого денешься? Шемира садится, тыкает его пальцем в нос. Ближайший кусок на шее, длинный и узкий, стекающий вдоль жилы. На пробу она тянет, подцепив пальцами белёсую складку. Плотная, набрякшая от воды, она с трудом поддается и совершенно не хочет отрываться, как можно было бы ожидать от мёртвой кожи. Шемира дёргает несколько раз, но добивается лишь мелкого надрыва, под которым, будто золото, блестит чешуя. — Не бойся, — она улыбается совсем по-фейски, только вот на Мона это действует будто в обратную сторону. Возможно, дело в вытащенном из-под подушек кинжале, споро приставленном к шее. — Я фея, я тебя не обижу… — Сложно верить в это, когда у моего горла нож… — Цыц! — Шемира еле ощутимо тыкает его остриём. — Болтливые лисята становятся шапкой. — Я не лисёнок! Я как минимум взрослый лис… — Мон чуть задирает нос, в карих глазах пляшут золотые искры, и в них зрачок кажется узким, будто и правда у лисы. — А как максимум — вообще не лиса! — Взрослой лисы хватит уже на накидку. — Шемира осторожно подрезает кожу, обнажая тот самый блеск. Под ножом она расходится легко, но ей не слишком нравится размахивать оружием рядом с Моном. — А тебя, наверное, на сумку… Мон смеётся. Кинжал она резко отодвигает в сторону, остальную кожу снимает руками. Медленнее, но спокойнее. Вокруг островка чешуи она обводит ногтями с лёгким нажимом, снимает мёртвую кожу. И задумывается. Появляется идея. Ногти цокают по чешуе, словно по металлу. Следующий островок почти рядом, перетекает с ключицы на грудь и кожа на нём выглядит ужасно. Крупное бледное пятно кажется мёртвым, проминается под пальцем. Шемира по-крысиному скребёт кожу вокруг этого пятна, пока не поддевает тонкий, как крылышко феи, слой. И тянет-тянет, бережно, стараясь не порвать. От распаренной кожи он отделяется легко, а вместе с ним легко отходит и старая кожа, а на стороне, прилегающей к чешуе, отпечатался ее узор. Под ней блеск и сияние, пламенный жар золота и желание сорвать и забрать, положить в карман. — Ты и правда фея, фея. — Мон по-кошачьи жмурится, выгибает с лёгким хрустом спину, блистая в мерцании свечей. Шемира соскребает ногтями старую кожу с отдельных мелких чешуек. Они, высвобождаясь, кажутся монетками, разбросанными по телу. Крупные участки отходят с ласкающим ухо шелестом и шорохом. Их она демонстративно откладывает в сторону, мурлыкая что-то про сумочку. Понемногу кожи становится всё меньше, и его тело начинает напоминать ночное небо, каким его видно в путешествии, с крупными звёздами. Она соединяет отдельные чешуйки в созвездия скользящими движениями, щекоча бока и добиваясь жадных выдохов, смотрит шалыми глазами и целует еле уловимо пахнущую апельсинами кожу. — На спину перевернись, — шепчет она, резко сдирая кусок кожи с бедра, куда дотягивается рука. — Как тебе будет удобнее, — тем же шёпотом отвечает Мон, ворочается, подставляет спину. На ней более мелкие белые пятна, а под левой лопаткой вообще что-то, напоминающее карман. Шемира легко прикусывает его загривок, заодно сдирая кожу зубами, смеясь, придерживая дёрнувшегося Мона. Его кожа, живая, загорелая, покрывается мурашками. Под зубами звякает металл. — Противный лисёнок, — шепчет она на ухо, а руки ловко освобождают спину. Чешуя бросает крохотные солнечные зайчики на стены и потолок. — Не хочешь, чтобы тебя кусали. А это же по любви! Кожа шелестит, шуршат под шевелящимся Моном покрывала, потрескивают фитили свечей, тяжело дышат они оба и дыхания эти сплавляются в одно. — Искусительница, — тянет шёпотом Мон, поглядывает через плечо. Его хочется поцеловать, но Шемира тянет. — Или искусательница? — Я совмещаю. С запястий кожа снимается аккуратными полосками, а чешуя напоминает браслеты. Мон блестит, блистает, сияет, будто светится изнутри в драконьем пламени. Под конец Шемира поднимает полотенце, заглядывает с ехидцей. Просто живая кожа. — А где моё большое спасибо? — Она спихивает Мона с ног, растирает онемевшие икры. Её сгребают в объятия, заваливают на подушки, а на лице расцветает розовая гвоздика. — Большое. — Гвоздика открывается и на губах, и на них Мон и выдыхает: — Спасибо. — И сумочку. — Шемира заливается смехом, не выдержав, смеётся и Мон. — Ты уже надрала! И пламя свечей колышется в такт их смеху.