Глава третья. Главная роль

«Шахин аль-Сафина». Болтая ногами, я лежу на кровати перед ноутбуком, проматывая ссылки «гугла» одну за другой. Большинство сайтов рассказывают мне ту же информацию, что я если не услышала лично, то так или иначе догадывалась: место работы, национальность, возраст… В отцы сгодится. Конечно, множество фотографий, и, естественно, на них всех он так широко улыбается, что под глазами появляются маленькие морщинки — можно даже решить, что эти улыбки и правда искренние. На каких-то изображениях он не один: пожимает руки политикам, бизнесменам, кого-то я смутно узнаю. Я уже хочу было закрыть поисковик, как взгляд цепляется за фото, кажется, совсем недавнее. На нем Шахин одной рукой по-собственнически приобнимает за талию смуглую женщину, а второй держит за руку ребенка, но фото обрезано, и я не вижу, мальчик это или девочка. Зато женщина завораживает. Темные пронзительные глаза, тонкие губы, одета элегантно и сдержанно, ни в сравнение со своим спутником — на том неприлично много колец и цепочек. «Шахин аль-Сафина семейное положение». Даже если бы он был христианином, вычислить среди всех колец обручальное было бы невозможно. «На данный момент не состоит в официальных отношениях. Состоял в браке трижды. Имел двух детей от второй жены Фирузы аль-Сафина, умершей при родах. Оба ребенка и третья жена, Сабахат аль-Сафина, погибли в автокатастрофе». По отношению к этой информации у меня так много чувств, — и жалость, и недовольство, и удивление, — что приходится отойти на кухню за стаканом воды. Лед немного отрезвляет. Пожалуй, слишком сильно я интересуюсь жизнью человека, с которым больше не собираюсь встречаться, — такая мысль проносится у меня в голове, пока я медленно, но верно погружаюсь в кроличью нору со своим следующим запросом. «Шахин аль-Сафина первая жена». И падаю в нее со свистом. «Завершен суд по делу смерти Гюнсели аль-Сафина. С Шахина С. сняты обвинения, по данным следствия преступником и убийцей является…» — Индранилика? Что ты делаешь? Я вздрагиваю. С трудом удерживаюсь от того, чтобы захлопнуть крышку ноутбука с такой силой, будто обнаружила под ней паука: это определенно наведет на подозрения. Я невинно поднимаю глаза на застывшего в дверях Чезаре. Руки на груди, плечом привалился к косяку. На лице — нетерпение ребенка, только что узнавшего чей-то секрет. — Ты рано, — в итоге меняю тему, медленно закрывая «гугл». — И, судя по всему, с хорошими новостями? — Помнишь наш последний разговор? Когда ты сказала, что хочешь у меня работать? Я кое-что обсудил с коллегами, и мы нашли тебе должность помощницы администратора. Чезаре застывает с довольной улыбкой, а у меня внутри так много чувств, что я с трудом выделяю основное — то, что отражается у меня на лице. — Индранилика? Это недоумение. — Но разве не ты говорил, что меня нельзя подпускать к броням? Что я могу что-то напутать и потерять кучу денег? — Ты действительно хочешь ругаться сейчас? — улыбка медленно падает с его лица. — Я же даю тебе работу. Чего еще ты хочешь, что тебе не нравится? — Нет, нет, мне все нравится! — поспешно исправляюсь я, вскакивая с кровати. — Я просто не ожидала. Спустя… — я осекаю себя, не добавляю, что уже пару лет мы поднимаем эту тему. — Прости, боги, как же медленно до меня доходит. Ты не шутишь? Точно? Чезаре тут же считывает мою искреннюю радость, и, кажется, облегченно вздыхает. Даже стыдно чуть-чуть становится. Я подскакиваю, бросаюсь Чезаре на шею и держу так крепко, прижимаюсь так сильно, чтобы он не смог меня сбросить, не передумал и не расстроился из-за моей поспешной реакции, потому что сейчас действительно не важно, какая у всего этого предыстория. У меня есть работа. И деньги. И в следующем месяце я смогу подать заявление на возобновление учебы, и… Рука Чезаре ложится мне на талию, а я крепко сжимаю его губы своими. Дальше все идет так, как ожидается. Влажные шлепки кожи о кожу, горячее дыхание, потные тела. Его руки, сжимающие мое тело в мягких местах, и мои пальцы, скользящие по его мускулам. Пик оргазма, тот редкий момент, когда его лицо кажется мне почти беззащитным, и моя собственная вершина остроты чувств. Подобное тепло уже стало для меня привычным и обыденным, не вызывает бешеного биения сердца, но раз за разом кажется мне наивысшей точкой проявления любви. В такие моменты не страсть движет мной, но только любовь.

***

Неделю назад Чезаре сказал, что моя работа — улыбаться и быть красивой. Что ж. Вот уже минут десять я улыбаюсь себе в зеркало и убеждаю себя, что красива. Из зеркала на меня смотрит та копия, которую я зову профессиональной: блузка, свободные штаны, прилизанные волосы и тональник неправильного оттенка, потому что правильный кончился, а мне нужно наложить на лицо то количество пленки, какое обычно носят девушки в таких местах. В смысле в дорогих отелях. Чезаре уехал пораньше, оставив деньги на такси, так что в свой первый рабочий день я разбираюсь сама, — но мне, в общем-то, и не впервые. В холл я вхожу с гордо поднятой головой. Блондинка на ресепшене, кажется, предупреждена обо мне, но все равно улыбается так натужно, что мое предвзято-хорошее настроение почти пропадает. На бейджике написано «Айрис». Ей подходит. — Привет, Айрис. Я Индранилика, буду работать с тобой, — я протягиваю ей руку, и Айрис быстро и тепло пожимает ее. — Надеюсь, я не сильно помешаю твоей рутине. — Все в порядке, — кивает она. Очень отстраненно. — Значит, вот как произносится твое имя. — Если бы английские буквы читались именно так, как пишутся, жить стало бы гораздо проще. Она не смеется. Вместо этого хмурит брови нервно, будто я сказала что-то очень глупое. — Вот твой бейджик, — наконец произносит Айрис. — Ты можешь приветствовать новых гостей, пока я разбираюсь с запросами. Только новых, не здоровайся с теми, кто спускается, пока они не подойдут к стойке. Нужно говорить: «Доброе утро, сэр или мэм». — Хорошо, — с готовностью соглашаюсь я и решаюсь пошутить снова: — Значит, мы вот так предполагаем их гендер? — Обычно гости оставляют предпочитаемые местоимения в брони. — А. Снова эта постыдная тишина. Я цепляю бейджик к блузке и бросаю взгляд за спину Айрис, на экран монитора. Сейчас там горит табличка с расписанием, сбоку высвечивается какое-то уведомление. Все это кажется мне таким легким, и одновременно далеким. Тем, что отчаянно хочется познать. — Меня будешь обучать ты, — перевожу я тему, — или кто-то другой? — Не знаю, — отвечает Айрис все так же бесстрастно. — У меня не было распоряжений. Ты до скольки здесь будешь? Может, это поручили Бетани, она приходит около семи вечера. Может быть. Наверное, Чезаре хорошо ведет глобальные дела, но прямо сейчас я наблюдаю огромные пробелы в организации. Пока Айрис усаживается за монитор и, видимо, подтверждает и отклоняет брони, я обвожу глазами большое фойе со своей новой точки зрения, и уголки губ поднимаются вверх сами собой от такого ощущения ответственности за что-то большее, чем сегодняшний день. Впрочем… Через несколько часов я против воли начинаю поджимать губы, поглядывая на Айрис, которая, на мой скромный взгляд, ведет себя крайне нелогично. У нее очевидно много работы, но никакого желания перепоручить мне хоть что-то, хотя в мои обязанности все еще входит произнесение одной-единственной реплики каждые несколько минут. Гости плывут мимо нас, вычурно разодетые и в темных спортивных костюмах, с семьями и без, старики и совсем уж юнцы. Один раз спускается Чезаре, чем-то довольный до крайности. Останавливается у стойки и спрашивает бодро: — Справляешься? — Готова к более сложным задачам, — намекаю я, но мимо. — Это хорошо. — Когда меня будут обучать работе с системой? — Позже, — неопределенно отвечает Чезаре. Я не могу не отметить, что его взгляд скользит по мне: любуется. Краснею слегка, хоть под слоем тональника этого и не видно. — Последи пока за работой Айрис, привыкни к окружению, сходи пообедай, познакомься с сотрудниками… Прежде всего ты — лицо нашего отеля, а это уже большая должность. Секундное сомнение я отбрасываю быстро и решительно, так что прежде всего я польщена. Когда я едва ли делаю несколько шагов от стойки, чтобы побеседовать с пареньком-швейцаром и едва не пропускаю семейную пару новых гостей, Айрис с недвусмысленным намеком отправляет меня обедать, так что и это занятие проваливается. Зато, когда возвращаюсь, я успеваю заметить выходящего курьера… и конверт на стойке. Это шанс. Обреченный взгляд, который Айрис бросает на меня, говорит о том, что мыслим мы одинаково. — Я отнесу? — спрашиваю я в лоб. — Сейчас как раз начало заселения. Будет нехорошо, если ты отлучишься в такое занятое время. Она должна согласиться. Просто обязана. И она соглашается, поджав губы: — Знаешь, где находится первый бизнес-зал на втором этаже? Здесь я еще не была, но ориентируюсь быстро: указатели на алых стенах выполняют свою функцию безукоризненно. Стучусь, тихо извиняюсь. Рабочий кабинет вполне обычен: овальный стол для небольших заседаний и экран на противоположной стене; несколько мужчин и женщин разной внешности и возраста (но одинакового финансового достатка) оборачиваются ко мне. Я отмечаю среди них Чезаре: значит, сделка касается отеля. А потом натыкаюсь на взгляд ярко-синих глаз. А он что тут делает?! Я не осознаю, что лицо у меня вытягивается, и не успеваю придумать, как буду пояснять Чезаре, каким боком знакома с чертовым Шахином аль-Сафина из городского совета, и забываю, что все еще являюсь «лицом отеля». Я широко улыбаюсь и тупо протягиваю конверт перед собой. Вид у меня, наверное, идиотский. — Извините. Вам пришла посылка. А потом Шахин встает со своего места, и я даже не успеваю похолодеть, как он забирает из моих рук бумаги и вглядывается в бейджик. Может, мне лишь кажется, но он словно становится между мной и своими коллегами, давая моему лицу время принять приличное выражение. — Благодарю, это очень кстати! Вы Индранилика? Значит, вот кого упоминал господин Ромбарди! — он спасает меня. Боги. Шахин поворачивается к Чезаре: — У вас прелестная подруга. — Верность красит человека, — парирует Чезаре. Я все еще глупо улыбаюсь, смутно понимая, что мое дело здесь закончено. Бросаю на Шахина последний взгляд, в котором концентрирую всю свою благодарность и, извинившись, спускаюсь вниз, на свое рабочее место, где меня все так же не ждет ничего нового. И что это было?

***

— Что это было? Сегодня, в зале совещаний. У тебя какая-то сделка? Как минимум одна хорошая новость за сегодня: Чезаре подвозит меня домой. На его лице я распознаю что-то, похожее на зловещее возбуждение, хоть и не могу конкретно объяснить причину. — Ты понравилась члену городского совета. — Ты ревнуешь? — Я надеюсь, у тебя слишком хороший вкус для таких опасений. — Если ты про синеглазого усача, то я бы сказала, что он симпатичный, — говорю я мстительно. Сегодняшний день оставил у меня только недовольство и слишком много вопросов, чтобы сдерживать естественный порыв подействовать на нервы бойфренду. Чезаре бросает на меня недовольный взгляд, но, кажется, мой мотив разгадал. — «Валё» набирает хорошую репутацию на рынке и неизбежно переманивает важных клиентов. Так что я переговаривался о возможности кооперации для предпринимателей и политиков. Типа приоритетных броней и эксклюзивных номеров. — А при чем тут городской совет? Они же и так живут в Эл-Эй. — Из городского совета был только один человек. Он раньше был членом палаты представителей, и якобы хотел проследить, чтобы качество обслуживания было не хуже Вашингтона. Он меня тоже напрягает. Похож на того, кто ведет двойную игру. «С Шахина С. сняты все обвинения в деле об убийстве его жены». — Хочешь в «Старбакс» за пончиками? — вдруг переводит Чезаре тему. — В честь чего? — В честь первого рабочего дня. От этого предложения внутри вдруг поднимается что-то громкое, горькое и дикое, и я отвечаю резче, чем планировала: — Ты даже не спросил, какие у меня впечатления. — Ты говорила, что справляешься. — Это было несколько часов назад. — Слушай, если у тебя что-то произошло, ты можешь просто об этом сказать, а не ждать, пока я спрошу, — Чезаре снова бросает на меня взгляд, сопряженный с усталым вздохом. — А ты можешь хотя бы ради приличия поинтересоваться, как прошел мой день на новой работе. Ты мне парень, или кто? Почему это я все время должна инициировать разговор о себе? — Ты снова за свое. Я не тот человек, который много думает о чужих чувствах, и ты это знаешь. — Но о моих-то ты подумать можешь?! Я откидываюсь на спинку кресла, прикрываю глаза. Мелькающие огни города пробиваются даже сквозь закрытые веки. Не знаю, что смогу пережить вероятнее: оправдания или тишину до самого дома, так что меняю тему: — Ни Айрис, ни Бетани не знали, нужно ли меня обучать. — И? Ты из-за этого обижаешься? Ну почти. Из-за этого я обижалась примерно минуту назад, пока не нашла новую причину, — но от этого осознания я почти чувствую себя дурой. — Я просто хочу знать, почему ты не дал им никаких указаний. — Потому что я решил не загружать тебя работой сразу: сначала надо привыкнуть к атмосфере, научиться держать улыбку… — Ты всех своих сотрудников так вводишь? — Индранилика. Ты для меня особенная. — Боги, Чезаре, я не хочу никакого особенного отношения. Я пришла на работу работать. Еще немного, и я начну думать, что ты поставил меня на стойку просто чтобы я от тебя отстала. — Это неправда, — произносит Чезаре, но я моментально улавливаю эту интонацию. Которая значит «был другой мотив». Которая значит «ты почти права». Которая значит «я не верю, что ты на что-то способна». — У тебя совсем другая, куда более важная роль. Не разбираться со списками, а задавать тон всему пребыванию. Айрис улыбается слишком фальшиво, потому что так или иначе устает. А ты в этой системе — та, кто может сказать гостям: «Вас ждет особое обращение, потому что это наша миссия, а не потому что меня поставили за стойку говорить одинаковую фразу всем постояльцам». — То есть ты и не планировал меня обучать. Моя работа — просто стоять. — Ты меня не слушаешь. — Останови машину, я пойду пешком. — Индранилика, не глупи. Уже поздно и ты на каблуках. — Останови машину, или я этими каблуками выбью стекло. Я не блефую. Чезаре, не говоря ни слова, притормаживает, я выскакиваю на улицу и поспешно ковыляю прочь, чтобы он не вздумал меня ждать. Босиком, по холодным камням, туфли — в руках, потому что не собиралась я в самом деле на них ходить по улице. Я сворачиваю с главной дороги, еще успеваю застать, как машина Чезаре проносится дальше. И наконец выдыхаю. В горле застревает сухой комок, но я не уверена, что смогу заплакать даже если захочу, — потому что как будто такой исход был очевидным. Я просто надеялась, что ошибаюсь. Но в итоге я стою посреди улицы и вновь не понимаю, куда вообще идет моя жизнь. Я могла бы устроиться кассиром или консультантом, но слишком боюсь потерять жизнь, добытую с таким трудом. Я могла бы путешествовать как волонтер, но слишком держусь за мечту индустрии, которая не держится за меня. Я могла бы стать идеальной женой для Чезаре, если бы он сделал меня своим компаньоном, а не просто украшением. И вновь я могу только сесть на забор закрытого индуистского храма и попытаться успокоиться, — не читая мантры, а просто находясь тут, как у матери под крылом. Надо будет навестить общину на рождество. Я так давно не заглядывала к родителям. Домой я добираюсь к ночи, и Чезаре уже ложится. Наверное, перестал следить за мной за пару кварталов до дома. Мы ничего не говорим, пока я смываю с себя тональник неправильного оттенка, распускаю хвост и переодеваюсь в пижаму, пока разглядываю его заметки на гостином столике, — вероятно, к следующей встрече? — и пока ложусь к нему, отворачиваясь на край. Потом Чезаре нарушает тишину: — Тебя подвезти завтра до отеля? — Только если поговоришь с Айрис. — Хорошо. В груди становится чуть свободнее. — Я смотрю, дела тебя догоняют даже дома. — Так со всеми большими сделками, — по голосу я слышу, что он улыбается. — До рождества буду занят почти каждый день. — Ты же помнишь про спектакль в Санта-Барбаре? Чезаре подозрительно молчит. Я переворачиваюсь на кровати, пытаясь рассмотреть его лицо. — Чезаре? — Индранилика, понимаешь, это очень важная сделка, у многих людей расписание забито на недели вперед… — А у нас? Мы разве не покупали билеты еще летом? — А ты не хочешь сходить с кем-нибудь еще? — спрашивает Чезаре преувеличенно бодро, как будто эту поездку мы не планировали как способ провести время вдвоем. — У тебя же остались контакты университетских друзей? Как раз поболтаешь с ними, узнаешь, что происходит в индустрии. Мероприятие элитное. Может, за билет что-то предложат… — Отличная идея, — холодно бросаю я, отворачиваясь. — Спокойной ночи. Чезаре вздыхает, но не спорит, и тоже ложится, повернувшись ко мне спиной. Иногда мне кажется, что секс — единственное, что еще склеивает нас двоих в ячейку общества, а не разговоры, встречи и общие дела, и не такие моменты, как сейчас, когда на одной большой кровати мы лежим по разным углам, злясь друг на друга. Но, может, проблема во мне. Может, я больше не смогу нормально любить после всего, что было, и это никак не изменить. Кто из моих друзей в самом деле хотел бы пойти на нишевую постановку, где собираются только богачи да инфлюенсеры? Первым на ум приходит Бен, но эта мысль просто смешна. «Ты ревнуешь?» Кажется, мне в голову приходит отличный способ позлить Чезаре в отместку за все сегодняшние страдания. Я беру с тумбочки мобильник и, щурясь от яркого света экрана, нахожу неподписанный номер, который набирала лишь однажды. Что ж. Придется попользоваться вашим дружелюбием еще немного, господин Шахин.