Часть 1

*** Юй Цзыюань душило чувство тревоги. Неясное, замутнённое, оно преследовало ее всю жизнь. Был страх, удушающий страх, и все ее опасения сбылись. На ее сыне. Сначала на ней, а потом наследственно вся эта кутерьма перешла к нему. Меньше всего на свете она хотела, чтобы кто-то повторил ее судьбу. Вечно на втором месте, вечно не та, которую выбирают, но обстоятельства обязывают — и жизнь, построенная в постоянной горечи и ошибках. Её первую ошибку звали молодость. По крайней мере, он всегда ассоциировался у неё с ней. Яркая, веселая, заполненная диким азартом и ночными охотами бок о бок и понимание, надежда на то, что так будет всегда — не будет, – потом поймёт она. Её первую ошибку звали по давно забытому имени, потерянному сквозь обстоятельства, данные и разрушенные обещания, яростную злобу и отчаяние. Горечь. Горечь, засевшая на языке и ставшая частью ее жизни чуть ли не с того самого детства, её верный спутник до конца дней. Когда она собственными глазами видит, как ее первая ошибка рушит всё, что она хоть капельку любила. Раз за разом. Её первая ошибка была напоминанием, что доверять людям нельзя — подставишь плечо и получишь удар в спину в ответ. Он был эфемерным, далеким воспоминанием — невозможно сладким и горьким. От него веяло свободой — её свободой — и отчаянием. Он был так похож на неё, что так отдалился. Так преступно близок, самый надёжный и уверенный. Он понимал — возможно, она тогда думала, что он понимал — и принимал её натуру, тогда ещё девичью нежную и не покрытую иголками недоверия. Он сам стал причиной их появления. Он одновременно был ее спасением и так сильно разрушал её, что от Юй Цзыюань настоящей тогда ничего не осталось. Лишь испепеляющая ненависть и негодование. Его звали Вэнь Чжулю. Он, этот ублюдок, разрушил в ней все то ценное, что она доверила ему — предал. И выбрал он не ее. Нанёс решающий удар тогда, когда она больше всего была слаба и доверчиво-наивна. Отвернулся, когда она ждала помощи и разбивал-разбивал её хрупкое сердце своими обещаниями, которые нарушал. Словами, которые не сдерживал. Ее давно позабытый названный брат, что так легко отбросил всё, что у них было. Дал надежду и разбил ее вдребезги. Она хотела верить, что всё будет хорошо — он, её преданный друг и брат, будет всегда рядом, плечом к плечу, и никакие невзгоды им не помеха. Что она всегда может положиться на него, что он всегда будет рядом, даже если все остальные отвернутся — ушёл, не оборачиваясь, оставил ей напоследок эту зияющую дыру внутри. И Юй Цзыюань покрылась холодом, колючей проволокой, не впускающий никого внутрь и отпугивающей всех смельчаков. Он убил в ней все, что сам так любил и желал трепетно сохранить — лёгкие улыбки; недоверчиво прищуренные глаза, горящие азартом; тихий смех и ласковые руки. Они были товарищами, они были воинами. И верили друг другу. Она — уж точно. Это было больно. Она отчаянно не хотела верить, хотела, чтобы он привычным, почти родным жестом насмешливо изогнул брови, чтобы сказал ей, что это шутка — глупая А-Юань опять попалась, как же! — что сейчас же засмеётся, как прежде и подаст ей руку: «Идём, А-Юань, чего ты застряла там?» и встанет плечом к плечу. Но он смотрел равнодушно, будто видел перед собой очередного лютого мертвеца или того же проклятого Цзян Фэнмяня, которого отчего-то недолюбливал. Он смотрел так, будто не узнает её. Она билась, как птичка в золотой клетке и по ночам не сдерживала рыданий, швыряла вещами и ломалась изнутри. Её невыплеснутая боль рвалась наружу, и она пыталась запереть ее внутри себя. Похоронить себя, прежнюю «А-Юань», что допустила такую роковую ошибку, вместе с ней. И ей это удалось. Но это было ненадолго. *** Второй её ошибкой стал наследник клана Цзян, этот вежливый тихоня Цзян Фэнмянь. Он улыбался ей — она фыркала и отворачивалась — и был удивительно нежен и трепетен. Он обращался с ней, как с... Так, будто она имеет значение, будто она какая-то драгоценность. Так, как никто до него. Будто она была хрупкой и нежной девушкой, а не умелым воином, закаленным в боях, будто хотел оберегать и защищать её. Это подкупало. Потому что в последний раз она чувствовала в последний раз только от... Неважно. Она чувствовала себя рядом с ним защищённо, хоть и понимала, насколько это глупо — этот паинька вряд ли бы справился с врагами лучше неё. Пока не поняла, что за этой неприметной оболочкой скрывается внушительная сила. Отрезвляющая. Заставляющая вспомнить, что перед ней будущий глава ордена. Цзян Фэнмянь ей не нравился. Потому что она не любила такой тип людей — скрытных, тихих, будто что-то замышляют. Неискренние, те, от кого можно ожидать удара в спину с любой момент. Хорошие притворщики, играющие лишь по себе известным правилам, никогда не разгадаешь, что кроется на самом дне их характера. Она не верила ему. Он был как спокойное озеро — на поверхности все зеркально чисто, но стоит нырнуть глубже, как обнаружишь сорняки или монстра, прячущегося на дне. Но то ли она была недостаточно уверена в своей неприязни, то ли он был чертовски хорошим манипулятором, но он смог. Смог привязать ее к себе прочными нитями. Добрыми улыбками, осторожными прикосновениями, он ненавязчиво завладевал ею, её сердцем, как бы она не сопротивлялась. Он будто смеялся над её попытками отгородиться, отстраниться и уйти подальше, над её страхом привязанности, будто читал её этими своими прозрачными и зыбкими, топкими глазами, как открытую книгу. Она ненавидела ощущение беззащитности, открытости, особенно перед ним. Ненавидела быть слабой перед кем-то, потому что так было легче ранить, растоптать то, что тебе бережно предоставили. Но ничего не могла поделать. Плевалась ядом, кидалась посудой, книгами, чем угодно — но он лишь изгибал уголок губ в мягкой улыбке и беспрепятственно обходил её колючую проволоку и рушил крепкие стены. Она кричала, истерила, могла дать по лицу и разворачивалась в попытке сбежать, уйти, забыть — пожалуйста, откажись от меня, откажись, я же знаю, что потом будет больно — но он аккуратно хватал за запястье и спрашивал, в чем дело. Он притворялся, что не понимает, этот чертов лгун. Будто сам не знает, почему она раз за разом отвергает его — будто не читает все её движения, слова, жесты. Она уходила — он тихо следовал за ней по пятам. Он не настаивал, но был твёрдо уверен. Не принуждал, но обязывал. Медленно, шаг за шагом, все привязывал к себе крепче. И она сдалась. — Я буду твоей женой, Цзян Фэнмянь. Он улыбается: — Я не сомневался в этом с тех пор, как увидел вас, моя госпожа. Она фыркнула: — От твоего решения ничего не зависит. Он мягко упрекает её: — Разве моя госпожа думает, что я не в силах заполучить женщину, которую выбрал? Раньше Юй Цзыюань лишь расхохоталась бы ему в ответ. Но теперь она знает, каким он может быть, когда хочет чего-то добиться, и потому игнорирует его последние слова. Хоть и хочется вставить замечание о его знаменитой ненаглядной подружке. Он кладёт руки ей на талию и осторожно прикасается к губам — она сдаётся. В который раз. Он всегда заставлял ее проигрывать. Бой, в котором заведомо определён победитель и проигравший. Нечестный бой. Через месяц она становится его законной женой, хозяйкой Пристани Лотоса. А ещё через два месяца она беременеет Цзян Яньли, точной копией своего отца. Затем приходит на свет Цзян Чэн, этот ребёнок, её несчастливое отражение. Яньли становится счастливой. Ваньинь — нет. Ей было очень горько и невыносимо в ту ночь, когда все неизбежно испортилось. Ты же обещал! — хочется крикнуть ей и вцепиться в равнодушного мужа, — Ты, черт тебя дери, обещал, что сделаешь меня счастливой! Я ведь поверила тебе, почти поверила, почему же...? Почему вы все так со мной поступаете? Что я вам сделала? Почему даёте надежду и затем отбираете её? Ты же обещал, чертов Цзян Фэнмянь. Так почему тогда мой единственный сын плачет, вцепившись в меня? Почему он не улыбается больше, почему он так замкнулся в себе, почему он думает, что никому не нужен?! Что ты можешь выкинуть его вслед за этими проклятыми собаками, почему он думает, что мы не любим его? Почему же, ответь мне... Она сожалела о том, что за ее ошибки пришлось расплачиваться ребёнку. Её гнев, направленный на него и равнодушие со стороны отца. Она была вечно недовольной — из того, что он, по сути был похож на неё. Вечно второе место, вечно не тот, кого выбирают — даже собственные родители. Если взглянуть правде в глаза, он не был никому нужен в этой семье. Возможно, не родись он или пропади в один из многочисленных дней, когда сбегал из дома из-за криков осуждения родителей — всем было бы намного легче. Не мозолит глаза полная копия своей нелюбимой жены; живое напоминание о собственных ошибках; недостаточно вежливый и добрый, чтобы его любили. Недостаточно, недостаточно, недостаточно! Он будто сам был рождён из их отрицательных эмоций, запятнан с самого рождения, проклят своим существованием. Мать забылась в своей злобе, смотрела на него и видела свои ошибки — то, что испортило, испоганило ей жизнь — отец смотрел сквозь него, сестра — за ним. Юй Цзыюань хотелось истерически рассмеяться, но она душила в себе этот порыв. Какого быть нелюбимым ребёнком, даже не вторым, А-Чэн? Скажи, какого, когда все выливают свою злость и неоправданные надежды, когда ты сам становишься озлоблен, замыкаешься, становишься подобен окружающей тебя семье и покрываешься шипами, чтобы не закалили первым? Скажи, расскажи маме, А-Чэн. Расскажи. Она выслушает, ты же знаешь, что всегда можешь прийти к ней? Она поймёт и примет, не осудит? Не бойся, А-Чэн. Она всегда тебя поддержит, куда бы ты не пошёл, что бы не сказал, ведь правда? Ты веришь? Она — нет. Об их характерах судачили все, кому не лень, но сходство их было не столько в этом. А в судьбе. В проклятой судьбе, которая настигла и ее сына. Она так сильно хотела, чтобы они все не были ему нужны, чтобы он в итоге озлобился и перестал нуждаться, но этот ребёнок, этот преданный ребёнок во всём винил только себя. В безразличии отца, в недовольстве матери, в том, что недостаточно хорош рядом с названным братом. Корил себя за то, что не в силах изменить. За вспыльчивый нрав и неумении проявлять ласку, потому что его самого недолюбили, а вернее — не любили вовсе. Он винил себя и загонялся в своих тренировках, спал урывками и ходил измученный ненавистью к себе. Цзян Фэнмянь проходил мимо и клал ладонь на плечо Вэй Усяня. Её сын стоял всегда рядом, усталый и немного взъерошенный — Если матушка заметит, отругает — и даже перестал обращать на это внимание. Просто стоял рядом бледной тенью и терялся в своих мыслях. Юй Цзыюань не знала, что хуже: то, что он раньше выпрашивал похвалы, как щенок, или то, что он с обреченной усталостью уже смирился со своей участью. Как и она. Ей хотелось сказать ему, что он ни в чем не виноват, что это все проделки его глупых родителей, чтобы он не слушал этих злополучных сплетников. Хотелось упасть перед ним на колени и попросить прощения за то, что не умеет любить и не научила его. Потому что её калечили раз за разом, и так повелось, что даже забыла, как это делается. Прости, А-Чэн, что изуродовала тебя своим характером, своей судьбой, боже, прости меня, ребёнок. Её ярость потухала — уставшая, она не была способна на большее, чем горькую улыбку, когда он не пришёл. Сражаясь с Вэнь Чжулю, она подумала, насколько же иронично все вышло. Смехотворная кончина. Достойная тебя, Юй Цзыюань. Пристань Лотоса горела, и она хотела, чтобы хотя бы он был счастлив. Она пожертвовала собой, уже перекладывая на него это бремя, ответственность, но надеялась на то, что его будет любить хоть кто-то. Раз родители не смогли. Хоть и знала, что её сын вряд ли обретёт счастье.