***

      В воздухе витал запах ладана. Привычный, знакомых, отец иногда жёг его в кабинете и около комнат, а так же одевал на Билла маленький кулон с крестом и отверстием с дверцей для масляного камушка — ладанку. Запах пропитал всё вокруг. Мальчик его не чуял, лишь потому что сопли забили нос и он старательно шмыгал им, пытаясь не зареветь. Пылинки в комнате лениво танцевали в лучах последнего закатного света, падающего через окно. Уильям уселся, поджав колени к груди, уткнувшись в штанину на своей строго заправленной кровати. Слёзы застряли в глотке.       Плакать нельзя. Слёзы — это манипуляция, а манипуляция — это грех. Отец вдалбливал эти слова ему в голову так часто, что теперь эта мысль стала для его детского разума истинной.       Место на ладони, где отец заботливо и "поучительно" шлёпнул по рукам в наказание, всё ещё иллюзорно горело. Горело не от боли, а от грязного стыда стремительно расползающегося по телу. И это было больнее, чем физически.       И внутри тоже горело. Горело остро, словно кто-то всадил кусок стекла под рёбра и между ключиц. Ребёнок не знал, как назвать это чувство. Оно было гораздо более тяжёлым и большим. Оно было — гнев.       Уильям очередной раз шмыгнул носом и наконец поднял взгляд от коленок. Вдруг пахнуло чем-то сладким, оседающим в лёгких приятной тёплой негой. Словно разломили старую книгу по корешку и открыли банку с мёдом. Приятный, домашний запах. В этом доме редко, когда пахло мёдом или чем-то сладким. Билл помнил, как мама рано утром пекла просфоры для воскресных литургий, где часто собирались прихожане церкви. И те были пресными, словно разбавленными даже от самих дрожжей и закваски.       Уильям глубоко вдохнул и тут же подавился воздухом. Взгляд голубых глаз упал на кресло. Обычное старое кресло, стоящее в углу его комнаты, словно хранитель его ночных кошмаров, где вещи на нём превращались в молчаливых наблюдателей. Только теперь наблюдатель был настоящим. Он смотрел пытливым взглядом, изучая.       На кресле сидел мужчина. Не появившийся из ниоткуда, а будто всегда тут был, просто Билл предпочитал не замечать его. Он выглядел... Безопасным.       Аккуратно уложенные волосы отдавали чёрным блеском на свету, очки в тонкой оправе, что смягчали взгляд, а на лице самая добрая и понимающая улыбка, которую Билл когда-либо видел в своей жизни. Не натянутая. Настоящая.       Уильям вздрогнул, уставившись на незванного гостя. В детском мозгу мгновенно всплыл позыв "позвать отца", но он так и застыл, вцепившись в свою штанину и глядя на незнакомца. — Не грусти. — бархатный тембр разрезал тишину, обволакивая своим странным теплом, от которого у мальчика по коже пустились мурашки, – Ему больно, когда не получается увидеть в тебе идеал.       Билл не испугался. Он застыл. Сердце ускоренно билось, осознавая, что этого быть не должно. Это было чёртово чудо, которого Билл не звал и, даже мысленно, не просил у Господа. — Ты... Кто? — прошептал он и собственный голос прозвучал жалко и глухо.       Мужчина улыбнулся и закинул ногу на ногу, удобнее устраиваясь в кресле. — Меня зовут Роберт. — представился он и перестал быть незнакомцем. Он смотрел в детские голубые глаза и перекидывался любопытством с крошечным существом, которому от силы лет 6-7. Ничто по сравнению с вечностью, — И я твой друг. Я здесь чтобы тебе не было грустно и одиноко.       Он помолчал, давая словам улечься и проникнуть в чужую голову. Устояться. Мгновение, которое, казалось, длилось как вечность. — Это неприятное чувство, что сидит у тебя внутри, — продолжил Роберт, обводя взглядом хрупкую фугурку, останавливаясь на груди, будто насквозь видел. Видел этот горький комок, что клубился внутри под кожей, мышцами и костями, — Знаешь что это?       Вопрос прозвучал внезапно мягко, будто мужчина ласково вёл беседу. Уильям сглотнул и покачал головой в знак отрицания. — Это сила. — ровно и чётко, немного по-собственнически прошептал Роберт. По секрету, — Это то, что даёт тебе уверенность. Она говорит тебе, что с тобой поступают несправедливо. И раз за разом оказывается права. Ты можешь не показывать её. Но и не гаси. Храни её. Она будет греть тебя, когда вокруг станет холодно.       Роберт говорил с особой заговорщицкой пафосностью, будто рассказывал сказку. И Билл слушал его, уставившись на его руки с интересом. Стало полегче. Ком из эмоций внутри начал медленно распутываться, оставляя после лишь остатки горящего сердца. — Хочешь я расскажу тебе историю? — предложил Роберт, устраиваясь в кресле. В его руках не было ни книги, ни информации. Он сам всё расскажет. Как помнит, как знает, как видели его собственные глаза. Ведь верить можно только им, верно? — О мальчике, который был куда сильнее и... Интереснее, чем все думали.       Улыбка расползлась по лицу мужчины, словно заставляя само время вокруг застынуть. Его семилетний собеседник, вытерев глаза кулаком, поджал ноги и кивнул, готовясь слушать. Слёзы высохли, а вместо покрасневших глаз внутри, где улеглась маленькая буря, зарождалось холодное крошечное понимание.       Впервые за всю его маленькую жизнь, кто-то увидел не его грехи, а его силу. И это мысль ласкала, словно похвала. ***       Биллу девять, и школа стала для него новым видом ада.       Домашний ад был тихим, холодным и предсказуемым. Школьный — шумным, хаотичным и полным скрытых правил, которые он отчаянно пытался понять. Правила были странными, разными для всех. И во всей этой огромной детской жизни была какая-то своя странная иерархия. Сильные задирали слабых, слабые трусливо подчинялись или оставались в стороне. Билл, взрощеный в божьем промысле, оговорённый литургией, не понимал к кому себя относить. С одной стороны, он был хорошо дисциплинирован. Учителя его хвалили и ставили в пример. С другой стороны, он напрочь не вписался в окружающий школьный организм. Быть вирусом среди эритроцитов было слишком неудобно и опасно.       Дети считывали его чуждость с первого взгляда. Его слишком правильная речь, заученная из отцовских проповедей, неловкие попытки подружиться, заговорить с ними о чем-то, наивная вера в то, что если поделиться яблоком, то с тобой заговорят. Они дразнили его «юродивым», «блаженным», а он, не понимая что в этом может быть плохой смысл, слышал лишь тихое шушуканье за спиной и мерзкое хихиканье.       Каждый раз, возвращаясь домой, съёжившийся, с пустотой внутри, он падал на кровать, откидывая рюкзак и долго смотрел в потолок. Мозг отказывался анализировать происходящее с ним. Иисус тоже был отвержен — подкидывало воображение — вот к чему это привело.       И однажды, сидя на кровати и глядя в стену, он проговорил в пустоту, зная, что его услышит тот, кому эти слова были небезразличны: — Они все меня ненавидят. — фыркнул мальчик, ощущая, как тень у подоконника сгустилась, сверкнув стёклами очков. — Они тебя боятся, — мягко поправил Роберт, материализовавшись у окна. Он выглядел так, будто наблюдал за птицами, а не вёл диалог с Биллом. Зритель, а не участник, — Они чувствуют, что ты не такой, как они. И страх рождает жестокость. Это базовый инстинкт. — Я не хочу, чтобы они меня боялись. Я хочу, чтобы они... — Билл замолк, не зная какое слово подобрать, чтобы оно точно описывалось внутренний клубок, что затягивался всё туже. — Чтобы они что? — Роберт обернулся. В его глазах за очками плескалась не улыбка, а холодная, ясная философия, — Приняли? Полюбили? Любовь — это миф, Уильям, созданный для того, чтобы слабые могли манипулировать сильными. Принятие — это добровольная капитуляция. Ты хочешь сдаться?       Билл молча потупил взгляд. Нет. Сдаваться он не хотел. Внутри всё сжималось в тот самый знакомый колючий комок, что преследовал его с тех пор, как Роберт появился рядом. Грудь жгло изнутри, подсказывая. Роберт был прав. — Есть иной путь, — голос Роберта стал тише, интимнее, словно он делился величайшей тайной мироздания, — Если они уже видят в тебе изгоя... стань изгоем, которого боятся настолько, что не смеют тронуть. Не избегай насмешек. Возглавь их.       Он подошёл ближе и опустился на корточки перед кроватью, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. — Есть один мальчик. Стивен. Он главный заводила. Его смех — самый громкий. Его шутки — самые злые. — зелёные глаза блеснули опасным горючим светом, не предвещая ничего хорошего ни для одного из участников данной затеи.       Билл кивнул. Он знал Стивена. Боялся его. — У Стивена есть слабость. Тайная. Он боится пауков. До слёз. Однажды он увидел в углу класса паука-сенокосца и закричал, как девочка.       Роберт подробно, обстоятельно, как инженер, объясняющий чертёж, изложил их общий план.       Нужно было поймать несколько крупных, мохнатых пауков-крестовиков. Аккуратно, в банку. Подождать, пока Стивен останется один в раздевалке после физкультуры. И тогда... не просто бросить ему под ноги. А незаметно подсунуть ему в рюкзак. В его сменную обувь. В сложенную футболку. Куда угодно, где арахны смогут его достать. Желательно, конечно, куда-то, где будет присутствовать прямой контакт с кожей. — Он полезет за своими вещами, — без единой нотки злорадства, с научным, почти хирургическим расчётом, говорил Роберт, — и встретится с тем, чего боится больше всего. На его территории. В его личном пространстве. Это не будет просто испуг. Это будет унижение. И когда он, рыдая, будет вытряхивать свой ранец на глазах у всего класса... они увидят не его слёзы. Они увидят твою руку. Твою волю. Они поймут, что тот, кого они считали юродивым, может дотянуться до любого. Может знать их самые потаённые страхи. И смеяться они будут уже не над тобой. А над тем, кто слабее, кто показал свой страх.       Билл слушал, и ему было страшно. Но сквозь страх пробивалось другое чувство — тёмное, липкое, но невероятно мощное, что затмевает любую сильную боль, любые насмешки, любые проповеди и молитвы. Чувство всепоглощающего контроля ситуации. Впервые он не был жертвой обстоятельств. Он мог их создать.       Билл сделал всё, как сказал Роберт. И когда на следующий день Стивен, бледный, с трясущимися руками, с истерикой в голосе, выкрикивал его имя, обвиняя в издевательствах, Билл не сбежал, поджав хвост. Он стоял и смотрел. И в его глазах не было ни страха, ни злости. Была лишь холодная, отстранённая пустота. Чувство, что культивировалось внутри, приятно разливалось по венам, от чего пальцы следка подрагивали, наблюдая, как мелкие пауки с большими брюшками безжалостно разваливались под ботинками паникующего ребёнка, как по щекам Стивена текли злые слёзы, а голос срывался на фальцет...       Дети, которые вчера смеялись над ним, теперь смотрели с новым чувством — страхом, смешанным с уважением.       В тот вечер Роберт появился в тёмной комнате без зова. Как приятель. — Ну что? — спросил он. — Ты всё ещё хочешь, чтобы тебя любили?       Билл, глядя в окно на темнеющее небо, медленно отрицательно покачал головой. Колючий комок в его груди больше не был просто копящимся гневом. Он кристаллизовался во что-то твёрдое и неоспоримое. В право стать тем, кого боятся. В право почувствовать, что твоё присутствие значит что-то большее. — Нет, — тихо сказал Билл, а на его детском лице с очаровательной родинкой под глазом появилась холодная, такая неестественная, ухмылка, — Это лучше.       Роберт улыбнулся в ответ, смотря на Уильяма через отражение в окне. Цель была достигнута. Семя брошено. И этот меч, что Роберт только что вложил в детские руки, меч выкованный из собственной и чужой боли, был опаснее и острее любой из насмешек. ***       Кабинет Виктора Вакера был чем-то вроде крепости, сквозь которую не просачивалось ни звука, кроме псалмов и приятного запаха кожи от мебели. Отец всегда носит крестик под рубашкой, которую застёгивал на все пуговицы. Простой такой: серебряный, на тонкой цепочке. Иногда лик Христа выглядывал сквозь ткань при резких движениях. Вот как сейчас, когда крепость лакированной мебели и свечей, тех же, что горели в церкви, дала трещину.       Контроль, что Виктор ощущал так же естественно, как миниатюру священного писания под пальцами, внезапно оказался стоящим на шаткой балке. А его собственный сын, стоящий сейчас в центре кабинета, опустив голову и рассматривая половицы с самым невинным незаинтересованным видом, оказался самой неуравновешенной переменной.       У двери замерла Акулина, обеспокоенно приложив руки к груди, на её обычно нежном и спокойном лице, что она, как жена священника, обязана была держать при всех, читалась нескрываемая тревога. — ... и он просто стоял, мистер Вакер, — голос преподавательницы из телефонной трубки звучал подавленно и тихо, словно шуршание бумаги, — не злорадствовал, не смеялся. Он просто... Наблюдал. Наблюдал, будто изучал реакцию. Это было не по-детски жестоко.       Виктор медленно положил трубку. Раздался щелчок домашнего телефон, извещающий о завершении вызова. Словно спуск крючка. Серо-голубые глаза мистера Вакера обвели комнату, замерли на красном уголке с иконами, откуда смотрели лики святых, прошёл взглядом по Акулине, отводящей глаза куда-то в пол, на бумаги стола... Куда угодно, лишь бы не на сына. Нужно собраться с мыслями.       Отцовское разочарование тут было ни при чём. Внутри, словно маленькая турка с горькой жижей клокотала тревога. Острая, живая, с каждым моментом нарастающая. — Жестокость. — начал мужчина, голосом, что был похож на его чтения в церкви, но тут же сменился на более тихий и сдавленный, словно от сигаретного дыма, — это порок слабой души. Гнев, вышедший из под контроля. Но то, что описала миссис Харрис... — он сделал паузу, ища слова, которые достаточно опишут палитру совершенного греха, — Это не гнев... Это расчёт.       Он наконец посмотрел на Билла, пытаясь заглянуть в самую душу через лазурные глаза, что казались непроницаемыми. Виктор непривычно подбирал слова, словно это было самым важным в такой ситуации. — Уильям. Зачем? Что побудило тебя на такую... Изощрённость?       Билл молчал. Не ёрзал, не плакал. Он упрямо стоял, рассматривая блестящие в свете лампы половицы. Молчал, словно был глух к отцовским словам. — Стивен дразнил тебя? — настойчиво спросил Виктор. В его голосе сквозили привычные стальные нотки, не терпящие пререканий, — Обижал? Скажи мне, и мы найдём способ решить это по-христиански. — Он боится пауков. — тихо, но отчётливо произнёс Билл.       Ни намёка на раскаяние. Ещё немного и Виктору бы показалось, что чужие уголки губ дёргаются в сдерживаемой улыбке, но нет. Дергался тут только его собственный глаз.       И эта тихая фраза показалась ему дикой и страшной. Страшнее, чем любая ярость. Потому что она означала, что его сын не просто обиделся на мальчика, а выбрал его как мишень, нашёл цель, увидел её уязвимость и устранил. Без жалости. С точностью завидной снайперу.       По рукам мужчины прошла едва заметная дрожь, заставившая его сжать кулаки. — Откуда ты знал? — голос вновь спустился на шёпот, так легко различимый в тишине кабинета, — И почему ты решил, что правильным ответом будет не прощение, не игнорирование.... А пытка?       Молчание Билла затянулось. Упрямство ли, уверенность ли в своей правоте, но в том, как мальчик смотрел в сторону не было ни толики той чистой невинности, что была вчера или в любой день до инцидента.       Акулина, не выдержав, сделала шаг к сыну, но тут же остановилась. — Уильям, милый, пожалуйста, — её голос так не кстати дрогнул, словно она вот-вот заплачет, — Скажи нам. Мы хотим понять как помочь тебе.       Билл потупил взгляд, словно уходя в свои мысли, прислушиваясь к чему-то, что мог слышать только он. В воздухе повис сладковатый, терпкий запах, коснувшийся носа Виктора. Запах старой бумаги и жжёного сахара.       Его, священника, что годами боролся против невидимого зла, что знал нужные слова, чуть ли не наизусть, пробрал до нутра холод.       Его голос сорвался, став злым и строгим, каким, по его мнению, должен быть отец. — Иди в свою комнату. И молись. Молись, чтобы Господь простил тебя и указал тебе верный путь. А я... — он отвернулся к окну, чтобы скрыть мелькнувшее в глазах отчаяние, — я буду молиться, что бы Он показал мне, какую тьму ты впустил в своё сердце.       Стоило Биллу выйти, Виктор обернулся к жене, что застыла, глядя на хлопнувшую дверь. — Акулина, — голос сорвался на хрип, словно глотку сдавило от сладковатого запаха, — Это не мог быть он. Он не способен на такое один.       Он был так близок к извращённой истине, но и так далёк, как может быть далёк тот, кто пройдя выступ, так и не коснулся вершины. Искать вовне, вместо взгляда в нутрь. Туда где в уютной детской притаилась змея.       Жестокий расчёт девятилетки был лишь почвой, в которой Билл, ближе к подростковому возрасту, вырастил целый ядовитый сад, в котором наливались яркие бутоны.       Детская обида переросла в едкий, непроницаемый цинизм. Он учился применять свой язык, как лезвие, способное, как резать узлы, так и вспарывать брюхо.       Он возненавидел своё полное имя — Уильям. Пафосное, охраняемое судьбой. Навешенное, как ярлык на спину, как издевательская наклейка. Вычурное, чопорное, пахнущее ладаном и церковными символами. Оно ему не принадлежало.       Билл. Просто. Кратко. Быстро. Со вкусом. Как хлёсткая пощечина. Как удар под рёбра. Как щелчок по слишком любопытному носу. Стоило учителям позвать его «Уильям», как мальчик тут же поправлял «Билл». Каждый раз, как маленькая революция.       Но самое главное...       Билл позволял себе то, что Уильям бы даже не посмел думать. — Интересно, если все такие смиренные, как ты говоришь, кто тогда будет напоминать им, что они смиренные? — отчётливо буркнул Билл за обедом, после отцовской проповеди, ковыряя вилкой варёные овощи, — Получается, гордыня смиренного — в его собственном смирении? Замкнутый круг какой-то.       Виктор застыл с ложкой, поднесённой ко рту. Его взгляд выдал целую палитру эмоций за раз. Недоумение, гнев, удивление и смущение. Детское любопытство, которое Билл так пытался изобразить, было тут ни при чём. Виктор видел. В голубых глазах плескалась подлая, тихая насмешка. — Уильям! — его рука опустилась, а ладонь врезала по столу так, что Акулина вздрогнула, тихо ахнув, — Я запрещаю тебе богохульничать за этим столом! — Я всего лишь задал вопрос, отец, — нарочито вежливо сдался Билл, поднимая руки в защитном жесте, словно не причём, — Разве вера не должна выдерживать вопросы? Или она так хрупка, что рухнет от одного неудобного слова?       Ответом был, конечно, не аргумент. Торг, чаще гнев. Иногда словесный, унизительный подзатыльник, от которого звенело в ушах. Иногда — удар ремнём, оставляющий на коже жжение и багровые полосы, которые Билл потом с горьким торжеством рассматривал в зеркале.       «Смотри, как он любит меня. Смотри, как он несёт в мир своё смирение», — шептал он в отражение, за спиной которого, прислонившись к стене, улыбался Роберт.       А бывало и иначе. Более изощрённое, духовное. После особенно едкой ремарки Виктор, сжав губы в белую ниточку, мог тихим, стальным голосом, сказать: — В угол. На колени. На крупу. Будешь стоять, пока не поймёшь глубину своего падения.       И Билл стоял. Упрямо, дерзко. В голые худые колени впивались острые зёрна. Он не молился. Это было бы слишком участливо. Мальчик сжимал кулаки и вглядывался в узор на обоях, царапая их ногтем, повторяя про себя, словно мантру:       «Твоя боль — твой щит. Твой гнев — твой огонь. Они пытаются сломать тебя, потому что боятся того, кем ты становишься. А страх — эффективнее уважения.»       И он верил в этой каждой клеткой своего растущего сознания. Каждая новая обида, каждое новое унижение лишь подкрепляли его в правоте. Он был не жертвой. Он был защитником собственного достоинства, как крепости, а Роберт — его единственным союзником и стратегов в этой неравной войне на опережение.       Одиночество, сгущавшееся вокруг Билла было абсолютным, но... Его это больше не тревожило. Одиночество это тоже своего рода свобода. Только граничащая с безумием. ***       Комната Билла в шестнадцать лет казалась крепостью с оборонительными стенами из бардака и хаотично разложенных вещей. Сам хозяин комнаты прекрасно знал где и что лежит, в то время, как зашедшему сюда впервые, это показалось бы полной околесицей. Книги, забросанные не для учёбы, а из упрямства и запретного интереса против отцовских нотаций. Постеры и открытки с видами чужих городов. Тех, что за границей этого маленького хромоногово городка. Там, где дышится легче и есть смысл рассматривать закаты, а не предсказуемые пейзажи за окном.       Билл лежал на своей кровати, которая с возрастом владельца ничуть не изменилась. Разве что приобрела несколько засечек на изголовье и сменила накрахмаленное постельное бельё. И распятие, что раньше висело над кроватью, теперь убрано подальше в комод.       За стеной отголосками доносились голоса родителей. Стальной гул низкого голоса отца и мягкий, но несгибаемые ответ матери. Наверняка там происходила ещё одна вечерняя исповедь, от которой его тошнило. — Знаешь, — голос Билла раздался в тишине комнаты. С возрастом сломавшийся, он уже не ощущался как что-то неловко беззащитное. Снизившийся тембр теперь исходил из груди и звучал чётко даже в самом шумном гуле мыслей. Парень обратился к креслу в углу, за столько лет так и не сменившему своего места, — я сегодня видел журнал. В мусорке, кто-то выбросил. Там были фотографии... Норвегия. Фьорды.       Голубые глаза закрылись, представляя пейзаж, который он столько раз видел на картинках. Не просто вода и скалы. А вид, будто земля разорвалась изнутри ужасающей силой, а время сгладило раны, сделав их изящными шрамами. Сделав что-то болезненно совершенное. Холодное и истинное. Камень, лёд и небо.       Воздух медленно наполнился ароматом старой бумаги и сладковатой пылью библиотек. Роберт всегда появлялся со сладостной пеленой знаний, что ты можешь вот-вот погладить. Под его наблюдением, конечно. — Живописно, — произнёс он без особого интереса, рассматривая свои и без того безупречные ногти, — Однако, должен заметить, что ледники — это всего лишь вода в состоянии затяжной депрессии.       Билл фыркнул, сдерживая смешок, но спорить не стал. Это было бесполезно против цинизма. — Я бы хотел туда поехать. Или в Японию. Где днём — абсолютный порядок, а ночью — неоновая грязь и жизнь бьёт ключом. Или в какую-нибудь глухую деревню в горах, где никто не знает моего имени и тем более не назовёт меня Уильямом.       Он замолчал, открывая глаза. Перед взглядом всё тот же деревянный потолок, а в глотке мерзкий комок щемящей тоски по местам, где он никогда и не был. — Уехать бы куда-нибудь. Подальше от этого... Цирка с конями.       Юноша перевернулся набок и посмотрел прямо на Роберта. Демон улыбнулся, как и раньше. С небрежной нежностью и немым вопросом "ну что ты?". — Хочешь со мной, Роберт?       Демон наклонил голову в бок, рассматривая чистые лазурные глаза. Как воды фьордов. И улыбка. Бездонно пустая. — Милый Билл, — произнёс он с лёгкой, почти отеческой снисходительностью, — Я уже с тобой. Был, когда ты впервые увидел фьорды на картинках в учебнике географии. Буду, если ты окажешься на краю света. Ты спрашиваешь дождь, хочет ли он намокнуть.       В этих словах звучал явный подтекст, который заставил Билла задержать взгляд на моргающих глазах: "а не останешься ли ты здесь, в этих стенах, которые взрастили тебя? Сможешь ли ты уйти?" — Я имею в виду... Физически, — уточнил Билл, — Не в виде призрака в моей голове. А так... Чтобы сесть на поезд. Сойти на какой-нибудь станции. Пойти куда глаза глядят.       Роберт мягко вздохнул, как взрослый, терпеливо объясняющий ребёнку закон тяготения. — Ты до сих пор не понимаешь, верно? Для таких, как я, нет "физически". Есть только "сопутственно". Ты — носитель. Твоё восприятие — мой билет. Твоё желание сбежать — мой поезд.       Он наклонился чуть вперёд и его голос стал ниже, словно тайный знак. Как в детстве. — Мы уже путешествуем, Билл. Просто наш маршрут пролегает не через общий мир, а через твой. Внутренний. И, поверь мне, он куда интереснее.       Билл откинулся на спину и вновь прикипел взглядом к тому месту, где раньше висел заспятый Христос. Было что-то бесконечно тоскливое в этом. Он мог сбежать от кого угодно. От веры, от родителей, от этого печального города.       Но никогда нельзя убежать от самого себя и от того, кто сросся с частью тебя. — Значит это навсегда. — произнёс он не то с облегчением, не то с отчаянием.       Роберт сверкнул глазами, наводя на него прицел. Его тень на стене, словно украденная из сна: жуткая, большая — стала гуще, пытаясь заполнить пространство. — Это навсегда. Но разве это плохо? Иметь спутника на всех дорогах мира. Друга, который не предаст тебя. Или ты предпочёл бы одиночество на снежной вершине?       Билл не ответил. Он прикрыл веками глаза и представил. Фьорды. Холодные, молчаливые и абсолютно пустые. Такой бы могла быть его жизнь, если бы не присутствие демона в ней и его чёткого ласкающего голоса. ***       Отгрохотали шестнадцать лет. Билл вздыхая с отвращением вступил в возраст, когда тело становится предателем, а кровь в жилах поёт странные, непривычные песни.       Больше не мальчик. Ныне юноша. Вытянувшийся, долговязый, но всё ещё недостающий в росте. Голубые глаза острее, светлые волосы щекочут шею.       Билл уже привык к своему внутреннему личному критику, разложившему всё по местам: гнев — щит, гордыня — меч, цинизм — доспехи. Приняв свои тёмные стороны, он принял себя. Больше нечего было скрывать и не от кого было прятаться. Никто не знал механизм по имени "Билл" лучше, чем он сам.       До этого дня.       Они сидели на скучном уроке литературы. Гнусавый голос заезжего лектора рассказывал что-то о очередном романтическом опусе. Не сказать, что литературный мир был неинтересен Биллу. Он с радостью исследовал фантастику и научную литературу, Роберт подобный практичный выбор одобрял. Просто не в данном учебном заведении и не в подобной интерпретации.       Парень, как обычно, отсиживался на задней парте у окна. Ручка тихо чиркала на полях забавные карикатуры лиц одноклассников: у кого-то уши шире головы, у кого-то зубы выпирают.       Дверь в аудиторию скрипнула и щёлкнула замком, чтобы открыть вид на вошедшего за чем-то парня из параллели.       Билл знал его в лицо. Он видел его в коридорах. Ричард. Знал, что он занимается спортом, что у него лёгкая, открытая улыбка с едва видными клыками, сияющие на свету янтарные глаза и что он не боится громко смеяться в коридорах. Стандартный. Ничего особенного.       Но Билл не слышал ни слова. Не слышал зачем пришёл Ричард, что они обсуждают с учителем. Он слышал лишь свою гулкое сердце, разрывающее грудную клетку и режущееся об рёбра. Свет из окна падал под странным, непривычным углом, освещая чужие ясные глаза, казавшиеся почти дьявольски жёлтыми, линию скул и ещё не до конца сошедшей подростковой припухлости, напряжение в шее, когда Ричард повернул голову.       Внутри сжался тугой узел. Это не было похоже на привычный колючий комок гнева. Нечто иное. Тёплое, нежное, горячее.       Странная вспышка, возникшая в юном сознании. Короткая, но лишающая возможности дышать. Билл прикрыл глаза, отсчитал три раза, открыл. Свет из окна не исчез, шум в ушах не прошёл. Он испытывал странное желание... Просто смотреть.       Видеть, как Ричард двигается, как меняется его мимика, как русые волосы чуть завиваются наружу у концов.       За волной тепла и щекочущего чувства тут же накатил холодный, тошный ужас. Словно ушат воды.       Это было неправильно. Грешно. Мерзко. Слова отца набатом гуляли в голове, отбиваясь от стенок черепа и заглушая другие мысли: «Мерзость перед Господом... Извращение... Содом и Гоморра...»       Но сквозь этот плотный туман пробирался внутренний крик. Визгливый крик восторга. И это было страшнее. — ... именно поэтому образ Татьяны так чист, — раздавался голос лектора где-то далеко. Дальше чем мог бы услышать Билл. Иронично, но даже собственный голос сейчас молчал, словно забыв бросить утопающему спасательный круг.       Лицо горело, ладони покрывались противной потной влагой. Весь доспех, щит и меч пали перед простым, до мерзкого примитивным физиологическим процессом. «Нет.., — умолял он сам себя в голове. — Только не это. Всё, что угодно, только не это.»       Билл резко поднял руку, прерывая рассказ о какой-то Татьяне. — Можно выйти? — голос резал образовавшуюся тишину. Тихий и чужеродный.       Получив кивок, он встал, стараясь не смотреть в ту сторону, где всего пару секунд назад был Ричард, и почти выбежал из аудитории, раздавая скрипом подошвы о натёртый паркет.       Металлическая дверь в пустой туалет с грохотом захлопнулась за ним, оставляя в наполненном эхом помещении с мертвецким светом ламп.       Билл прислонился к холодной стене спиной, дрожа и пытаясь сделать хоть короткий вдох, стараясь не съехать по ней вниз. Затем в поле зрения оказался кран и трясущиеся пальцы вцепились в вентиль, резко с силой поворачия. Ледяная вода хлынула, брызгая об эмаль.       Вакер набрал воду в ладони и с силой шлёпнул себя по щекам и за шею, пытаясь смыть с себя липкую плёнку стыда, этот жар, это предательское, медленно утихающее волнение.       Вода капала с волос, оставляла тёмные мокрые капли на одежде, остужала горячее лицо. Билл шмыгнул носом и сжал края раковины, поднимая взгляд на зеркало. Не на своё отражение, которое, он уверен, оставляло желать лучшего. На то, что стояло за спиной, прислонившись к месту, где минуту назад стоял он сам в панике.       Роберт не улыбался. Однако, его лицо выражало более тонкий интерес, как у учёного, наблюдающего за новым, неожиданным симптомом, развившейся болезни. — Ну вот, — тихо произнёс демон. Его голос отдался таким же тихим, ровным эхом. — Кажется мы открыли новую локацию. Сад запретных цветов. И какой же он... Сочный. — Заткнись! — прошипел Билл, с силой сжав виски пальцами. — Это ничего не значит. Это... Гормоны. Глюк. — Конечно, гормоны, — согласился Роберт, сделав жест рукой, будто отбрасывая незначительную мелочь. В его лёгкой улыбке сквозила издёвка. — Но разве тебе не интересно? Куда тебя направляет этот гормональный глюк? Не к девочке с косичками. Не к абстрактной идее. А к нему. К этому... — мужчина изогнул губы, стараясь подобрать выражение, не слишком оскорбительное, — мальчику. Твоё естество, очищенное от их лицемерной морали, наконец-то заговорило. И знаеешь что оно сказало?       Билл молчал, сжимая раковину до белеющих пальцев. — Оно сказало, что ты — особенный. — прошептал Роберт, шагнув ближе. Его лицо в отражении оказалось прямо за плечом, чуть склонившись к чужому уху. — Что твои желания острее, опаснее и.... честнее, чем у всех этих пустоголовых баранов. Они будут ненавидеть тебя за это. Твой отец тебя возненавидит. Но разве то, что вызывает такую ненависть, не должно быть по-настоящему ценно?       Билл закрыл глаза. Холодная вода больше не помогала. Внутри снова холодел этот колючий, знакомый комок. Но в этот раз к стандарту гнева приложились и стыд, и страх, и даже тот тёплый трепет, что возник в нём, глядя на Ричарда.       Роберт был прав. Это делало его изгоем даже среди изгоев. Извращенцем. Чудовищем. Но это чудовище было им. И не было ничего ужасного в том, чтобы вновь окунуться в хаос одиночества.       И в тот миг, стоя в холодном школьном туалете, Билл с горечью чувствовал, как теперь тень за его спиной, становится единственным, кто принимает его целиком. Со всем его «мерзким», «греховным» и «неправильным» влечением. ***       Наушники были единственным щитом от душащего, вездесущего шёпота Роберта, который в последние дни стал особенно навязчивым.       «Он смотрел на тебя. Ты ему интересен. Это опасно. Пресеки это. Уничтожь, пока не уничтожили тебя».       Билл глушил этот голос громкой, ритмичной музыкой, которая могла заставить его оглохнуть, но прекрасно помогала успокоиться и уткнуться в тетрадь, где за последнее время пополнился арсенал мыслей. Обо всём, что успело измениться.       Он сидел на полу, подложив под себя рюкзак. Около кабинета столпилась кучка сверстников, ожидающих начала урока. На полях линованных листов выводились угловатые, острые узоры — не карикатуры, а нечто абстрактное, что должно было выплеснуться наружу внутреннее напряжение.       Тень, упавшая на страницу, была настолько густой и внезапной, что музыка не смогла бы заблокировать её. И подозрительно формой напоминала человеческий силуэт. Билл медленно поднял голову, вынимая из уха наушник.       Над ним нависал старшеклассник, чьё имя он не знал и знать не хотел. Морда самодовольная, тупая, с кривой усмешкой, растянувшейся на обветренных губах. — Чего пишешь? Доносы строчишь? — прозвучал голос почти елейно.       Внутри у парня всё сжалось в знакомый ком. Но на этот раз страх был на первом плане. Он никогда не дрался. Он был мастер язвительных фраз и тихих пакостей, но не физического взаимодействия. — Отстань, — буркнул Билл, пытаясь не смотреть, вернуться к своим каракулям, но рука дрожала. — Ага, щас, — не успел он ответить, как тетрадь из рук Вакера выхватили и подняли вверх. — Давай посмотрим, что тут у нас такого ценного...       Мир для Билла сузился до точки на тетради. Унижение. Бессилие. Гнев. И сквозь грохот музыки в одном наушнике и шуме крови в другом ухе пробился другой голос — бархатный, спокойны, чёткий, где бы он не находился. "Дашь ему это сделать?"       Билл замер, почувствовав, как по спине прошёлся лёгкий холодок, словно по позвоночнику провели кубиком льда. "Он сейчас будет читать. Смеяться. Покажет всем. Твои мысли. Твои тайны. Твои рисунки. Твою слабость. Твою... Симпатию. Он превратит тебя в шута."       Музыка стихла, наверняка сменившись на другой трек. Но Билл уже не слышал. Всё его существование, весь разум заполнил только голос Роберта. — Нет... — прошептал он, но это был не ответ тому старшекласснику, который мог бы увидеть движение губ. Это был ответ демону, шепчущему в мыслях. "Хочешь я помогу?"       Прозвучало как обещание самого сладкого и порочного действа. "Дай мне руку. Всего на мгновение. Я проведу тебя. Покажу на что способен ты и твоё хилое тело."       Взгляд голубых глаз метнулся к фигуре парня, что уже листал тетрадь.       И Билл отпустил. Отпустил контроль. Отдал власть.       Он почувствовал, как что-то тёплое и текучее, как мёд, разливается внутри, обжигая внутренности и ткани. Его собственное сознание дало заднюю, отступая и становясь лишь наблюдателем, запертым внутри собственного тела.       Его рука, обычно такая бледная и худющая, поднялась сама собой.       Движение было неестественно плавным, точным, выверенным до микродвижения. Он не схватил за руку, не оттолкнул. Его пальцы легли на чужое запястье не сильным хватом, а почти невесомо, словно паутина тонких точек соприкосновения.       И затем — резкий, выверенный рывок.       Хруст кости был приглушённым, но от этого лишь более пугающим.       Щёлк.       Левая рука неестественно выгнулась. Тетрадь упала на пол, закрывшись. На лице старшеклассника проступило недоумение, в потом, с опозданием, хлынула животная боль, застилающая все остальные импульсы в теле. По коридору раздался грохочущий, срывающийся крик.       Билл лишь стоял и смотрел. Его собственное лицо выражало ледяное, сдержанное спокойствие. Внутри не было ни ярости, ни страха, ни даже сладости удовлетворения. Была лишь тишина. И любопытство. Он наблюдал, как его тело, ведомое кем-то другим, делает следующий шаг.       Правая рука, с силой толкнула парня в грудь, заставляя свалиться навзничь, подкошенного раскалённой болью в конечности.       Повисла оглушительная тишина. На коже ощущались десятки напряжённых взглядов. Напуганных. Не было больше презрения.       Был лишь страх.       Сознание вернулось к Биллу так же резко и внезапно, как ушло. В горле почувствовалось ощущение лёгкой тошноты, а мир перед глазами на мгновение стал жутко ярким. По сенсорам дали удар. Холодный пол, сломанная рука, болезненные стоны.       Его чуть не вырвало.       Вакер наклонился, поднял тетрадь, аккуратно стряхнул с неё пыль и отошёл, вновь стремясь скрыться прочь.       Музыка в наушниках утихла. Теперь в ушах был лишь он — Роберт и его довольный смех. "Вот видишь"       Шептал он и его голос был полон невыразимой нежности. "Ты можешь быть прекрасен. Теперь ты знаешь дорогу. И я всегда буду здесь, чтобы провести тебя по ней."       Билл шёл по коридору, и его трясло. Он впервые в жизни причил человеку физическую боль. И самое ужасное, пугающее и невыносимо... Сладкое, что ему понравилось. ***       Они стояли в том же кабинете, в стенах пропахших ладаном, смолой и старыми книгами о богословии. Но теперь в воздухе висело то, что, Билл знал, было здесь всегда. Просто сейчас проявилось ярче. Воздух стал колючим, густым, давящим и оседающим на внутренней стороне лёгких.       Билл смотрел на отца. Он больше не опускал взгляд в пол, не отводил его в поиске подсказки. Ни вызова, ни страха. Лишь отстранённая глухая пустота, застывшая в кукольно-голубой радужке.       Виктор Вакер, обычно собранный, сдержанный, сейчас был бледен, как полотно. Его пальцы сжимали подлокотник кресла с силой, что белели костяшки. Рассказ директора, голос которого дрожал от возмущения и шока, всё ещё стоял в ушах.       «Холодная жестокость.... Сломал руку... Смотрел без эмоций...» — За что? — голос получился надломленным и сдавленным. Виктор сжал челюсти, стараясь успокоиться. — Ради чего? Что он тебе сделал?       Он ждал ответа, оправданий, лжи. Чего угодно, что могло выдать Билла в его подростковом гневе. Но юноша молчал. — Я спрашиваю тебя, Уильям! — тяжёлая ладонь с силой ударила по столешнице так, что поверхность содрогнулась, Акулина у двери вздрогнула и прижала пальцы к губам, — Что вошло в тебя? Какая нечисть заставляет моего сына... Моего... — он не мог подобрать слова. Всё сбивало это отрешённое лицо.       Мать вздохнула. В её глазах проступил хаос, который они оба так ненавидели. Её мальчик больше не был тем, кого она любила. Это было какое-то... Непонятно, незнакомое ей холодное существо в его коже. — Мы молились за тебя! — голос Виктора был похож на гром. Или на стук стали о сталь. Звонкий, гулкий, бьющий по ушам. В его глазах плескалось отчаяние, злость и, как ни парадоксально, вера, — Мы водили тебя в церковь, учили Слову Божьему, пытались оградить от скверны! А ты.. Ты... — он сделал шаг вперёд и его палец, дрожащий вместе с ладонью, уставился на Билла, как финальная стрела в сердце, — Ты впустил в себя дьявола. Я вижу его в твоих глазах! Я вижу его в этой... Этой бесчеловечной тишине!       Впервые за весь монолог Билл пошевелился. Тонкий уголок его губ, невольно дёрнулся вверх, формируясь во что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Может, он всегда здесь был, отец? — голос парня был тихим ровным осколком прямо в отцовские серые глаза, обычно подёрнутые холодным гневом, — Может ты просто не замечал?       Слова достигли цели. Виктор отшатнулся, уперевшись руками в спинку своего кресла. Мужчина бегал взглядом по лицу сына, пытаясь не столкнуться с пронзительным взглядом в самое нутро. То, как Билл в детстве смотрел в пустоту, как с каждым годом обострялись дьявольские слова, несвойственная ребёнку жёсткость. И он, священник, знавший писания, тот, кому люди доверяли свои слова и души, видевший нечисть в каждом грешнике, оказался слеп в своём собственном доме.       Его голос дрогнул стальной ярость. — Вон! — прохрипел Виктор, отворачивая голову, больше не в силах смотреть на это лицо, — Вон отсюда. Я буду молиться, чтобы Господь выжег из тебя эту скверну. Начисто.       Билл не стал ничего отвечать. Он лишь тихо хмыкнул, развернулся и с ледяным достоинством вышел из кабинета, оставив после себя лишь звеняющую тишину.       Акулина, поводив его взглядом, замерла. К горлу подкотил колючий комок, раздирающий изнутри всё тёплое и живое. — Виктор... что мы сделали не так? — сипящим тонким голосом произнесла она.       Но Виктор её неслышал. Он стоял, не в силах даже опуститься на кресло, чтобы помочь ослабевшим ногам. Он уставился в то место, где только что стоял Билл. И впервые за всю его жизнь, в груди скучковалось ощущение гулко бьющегося сердца, усиленно ударяющего о клекту внутри. Гул отдавался по всему телу маленькими импульсами. Он впервые чувствовал не праведный гнев в этой постоянной борьбе с грехами, а страх. Животный. Ненасытный. Панический ужас экзорциста, который осознал, что демон уже победил. И Виктор, проиграл эту войну за маленькую душу, даже не поняв, что она началась.       Билл остановился за дверью, прислонившись спиной к стене. Ногти царапали обои, пока в голове звучал тихий, торжествующий смех.       «Наконец-то», — прошептал Роберт и его голос был полон любви и гордости, — «Наконец-то он узнал тебя настоящего. Теперь ты свободен. Теперь ты мой.» ***       Ночь сгустилась. Кабинет опустел после шумного вечера, окончившегося глухой тишиной. Это место было лишь комнатой для работы в доме, который Виктора Вакер строил для семейной любви. В углу несколько икон сурово взирали на него среди ночной тишины. Маленькая лампа на столе горела слабым светом, освещая лишь часть рабочего стола.       Виктор стоял на коленях перед иконами. Молельня. В этот раз всё было хуже. Его обычно прямая благоговейная поза сменилась, сутулилась, плечи почти незаметно потрясывало. То ли от холода, то ли от внутреннего стыда, растёкшегося липкой массой. Он стоял на полу, слёзы высохли, оставив лишь пустоту и колючее ощущение под веками.       В полумраке мерцали позолоченные лики святых с безразличными лицами. Смотреть в них, вглядываться, молясь увидеть хоть каплю отклика прощения, надежды, ответа — было сродни добровольной пытке. – Господи... Боже Всемогущий... — шепот ложился в тишину как саван, делая её ещё более оглушающей и внушительной, — Что я сделал не так? В чём моя вина?       В памяти всплывали обрывками событий образы.       Тёплый комочек в пелёнках, пахнущий молоком, невинностью и капризами. Виктор, молодой отец, с трепетом и лёгкой дрожью брал его на руки, как подарок, как лучшее, что мог сделать Бог.       «Уильям» ,— шептал он, целуя маленькую макушку. «Хранимый судьбой».       Он молился до того, полный благодарности и светлого страха за чужую маленькую душу:       «Дай мне, Господи, быть достойным отцом. Направь меня, чтобы я провёл его к Тебе.»       Мальчик трёх лет, с доверчивыми огромными голубыми глазами... Взирающий на него, словно он — центр вселенной. Виктор сажает его на колени, открывает детскую Библию с картинками.       «Смотри, сынок, это — добро. А это — зло. Бог любит тех, кто творит добро и злится и разочаровывается в тех, кто совершает зло».       Мальчик кивает со знающим видом и Виктор чувствует святую ответственность и радость от того, что может заложить истину в это маленькое хрупкое существо.       Теперь эти воспоминания жгут слизистую глаз и череп, словно раскалённым железом. Где он свернул не туда? Был слишком строг? Недостаточно ласков? Слишком много требовал? Может та давняя молитва, просьба о сыне была эгоистична? Или Господь испытывает его веру, послав самое страшное испытание — потерю собственного ребёнка? — Я пытался... Я пытался донести до него Твой свет! — громкий шёпот разрезал комнату резче крика, — Я учил его различать добро и зло! Я оберегал его от скверны мира! Почему же... Почему он выбрал тьму?       Пальца сжали кулаки с силой, что ногти впились в кожу. Физическая боль взамен душевной.       Холодные, пустые глаза сына. Гримаса боли того мальчика в школе. Слова директора, что до сих пор стучат на подкорке. «Расчётливая жестокость».       Ни жара, ни страсти, ни глупой подростковой бравада, коей, Виктор знал, у Уильяма было хоть отбавляй. Это было что-то методичное и бездушное. Как у палача, знающего куда надавить, чтобы шея легче отрубалась. — Не его... Это не его... — бормотал Виктор, рассеянно оглядывая чистый пол под иконами, — В него вселилось что-то... Нечто чужое. И я... Я, Твой служитель, не увидел. Не защитил...       Самый страшный кошмар наяву. Воин Христов, прозевавший тьму в собственном доме. Сторож, не заметивший змею в колыбели. Его вера теперь повернулась к нему спиной и показала на пол, указав место. — Прости меня... — Виктор опустил голову, заставив светлые волосы с прожилками седины, скрыть взгляд, — Прости моё недостоинство. Мою гордыню. Мою.... Слепоту. Но умоляю... Спаси его. Вырви его из лап дьявола. Верни. Мне. Моего. Сына.       Он молился всю ночь, пока слова не превратились в бессвязный шёпот, значащий лишь надежду и отчаяние, пока тело не онемело от усталости, а колени не начало жечь.       Но ответом было лишь безмолвие. Лики святый так и остались стоять неподвижными, а Бог, чью волю он всю жизнь пытался понять и воплотить в реальность, оставался глух к его словам.       Не было сейчас ни Святого отца, ни человека, создававшего мир чистоты и покаяния вокруг Уильяма. Был только отец, который безумно любил своего мальчика и с ужасом понимал, что теряет его. И эта беспомощность была омерзительна, но неизбежна. ***       Комната Билла, всегда бывшая полем битвы пыли с хламом, теперь была похожа на место преступления, когда грабитель вывернул всё наизнанку, забрал, что нужно и готовился валить.       Шкаф раскинул, вещи стащенные с вешалок на пол, летели в рюкзак с беспристрастной практичностью.       В дверном проёме, чуть приоткрытом, прислонившись к косяку, материализовался Роберт, наблюдая с видом метеоролога, наблюдающего разыгравшееся погодное явление. Он поправил очки, блеснув стёклами. — И куда же лежит наш путь, моя буря? — полюбопытствовал он, проходя внутрь и устраиваясь на кровати рядом с пополняющимся рюкзаком.       Билл промолчал, слишком погружённый в недра комода в поисках заветной материнской шкатулки для украшений. Она хранила её здесь лишь потому, что вряд ли кому-либо когда-то придёт мысль искать что-то дорогое в детской комнате. Шкатулка была деревянной, с парочкой выдвижных ящиков, где лежали серьги, колье и её старое помолвочное кольцо, которое давно сменилось на обручальное.       Не задумываясь, Билл щёлкнул замком. Хлипкий механизм поддался легко. Внутри, у дальней стеночки лежала пачку купюр, скреплённых резинкой и потрёпанный кожаный кошелёк. «На чёрный день», — всегда говорила Акулина.       На лице Билла промелькнула быстрая, едкая усмешка. Ну что ж... Этот день настал. Он вытащил деньги, сунув их в карманы джинс, что плотно прилегали к бёдрам. Деньги не грели, но странно успокаивали мечущийся в груди страх.       Роберт проследил за движениями ловких рук. Не осудил и не одобрил. Он просто отметил в своём сознании ещё один пункт, ещё один лепесток на распустившемся ядовитом бутоне. Грех воровства и жадности, столь приземлённый, почти бытовой, был совершён даже без намёка на сопротивление. Это жалкое событие было не грехопадением, а лишь ещё одним шагом в бездну, которая для Билла уже стала скользкой скоростной горкой. — Куда хватит денег, полагаю, — наконец произнёс Билл, застёгивая молнию рюкзака. Он встретился взглядом с Робертом и демон сладко улыбнулся, обнажая клыки. Взгляд столь незамутнённый, чистый и... предвкушающий, — А там посмотрим.       Это была не неуверенность. Это была свобода. Оглушающая, дикая свобода. Свобода от морали, от обязательств, от прошлого. План был до ужаса прост: уехать подальше и импровизировать. Украденных денег хватило бы на пару дней. Они были скорее... Символом невозврата, который Билл держал при себе.       Роберт медленно кивнул и его губы тронула та самая, первая, «добрая» улыбка, что когда-то соблазнила ребёнка, а теперь сама соглашалась на соблазн уйти с ним туда, куда глаза глядят. — Прекрасный план, — произнёс он с выдохом, — Мир — это шведский стол, Билл. И пора перестать довольствоваться крохами с чужой тарелки.       Билл лишь хмыкнул в ответ и надел лямки рюкзака на плечи. Он в последний раз оглядел комнату, в которой вырос. Не на прощание, а с анализом на предмет забытого. Ничего важного тут не оставалось. Всё, что имело значение уходило с ним: его ярость, его цинизм и его вечный спутник.       Он тихо шмыгнул в коридор, мимо двери кабинета отца, за которой тот, возможно, всё ещё молился за нелепое спасение его души. От самого себя? Забавно.       Роберт шёл следом. Его поступь была и без того бесшумной, тень сливалась с тенями дома, которые он разбирал по кирпичикам изнутри.       Входная дверь тихо щёлкнула, повеяв последним сквозняком. ***       Холод пробирался по тонким косточкам под курткой и капюшоном. Шумела станция, сновали туда-сюда люди с чемоданами и прочим хламом, который увезёт их далеко и, вскоре, вернёт обратно. За продолговатым зданием вокзала виднелись провода электропередач. Бессмертные вороны сгруппировались на них, осматривая перон. Билл шмыгнул носом, стоя в тени вокзала. Сюда не задувал ветер, но промозглый вечер не щадил. Нужно было одеваться теплее. Билл ёжился, поправляя лямки рюкзака и рассматривал проходящих мимо людей. Взрослых, уверенных, знающих куда и зачем они едут.       Пальцы сжимали пачку купюр — украденных, чужих, но теперь его верных тёмных союзников. Проблема была лишь одна. Ему не было восемнадцати. Кассирша, выглядевшая уставшей и подозрительной, наверняка спросит про документы и не поверит в байку о том, что он молодо выглядит. — Проблема? — бархатный голос прозвучал прямо из-за спины и окутал, как тёплый плащ. Роберт возник из тени вокзальной арки, его очки отражали свет желтоватых фонарей.       Он устроился рядом с Биллом, облокотившись спиной на кирпичную стену. — Мне нет восемнадцати. — сквозь зубы пробормотал Билл, глядя на очередь к старенькой, но опрятной билетной кассе, — Они потребуют документы...       Роберт улыбнулся краешками губ и мягко вздохнул, словно учитель, которому вновь и вновь приходится объяснять простейшую формулу нерадивому ученику. — Билл, Билл... Ты думаешь как законопослушный мальчик, а не как вольный человек. Закон, паспорта, возраст... Это клетка для тех, кто в ней согласился жить. Ты разве не вышел из клетки?       Он сделал лёгкий жест рукой, указывая на очередь из людей. Билл скользнул взглядом по его аккуратным, острым когтям. — Смотри, видишь того мужчину в кепке, того, что покупает билет до самого конца маршрута? Он устал, он торопится, он думает о доме. Его кошелёк лежит в заднем кармане. Лёгкая добыча и источник дополнительных средств. Но это грубо. Не в нашем стиле.       Роберт взглянул на профиль Билла, который внимательно изучал людей по направлению к выходу на перон. На лице демона расплылась скалящаяся улыбка. — Есть путь изящнее. Подойди не к той женщине. Видишь ту, на втором окне? Молодая. Она только начала смену, полна идеализма и желания «помогать людям». Она не будет столь подозрительна, — он делает паузу, давая информации улечься, чтобы продолжить, — Подойди к ней. Улыбнись. Скажи, что тебе нужно доехать до Мадитаун. Скажи, что ты студент, едешь на спортивные сборы. Группа уехала раньше, а ты задержался из-за болезни бабушки. Ты волнуешься, что опоздаешь.       Билл слушал и его собственный цинизм смешивался с демоническим гением. Уловка, на которую не поведётся только такой же бессердечный мудак. Роберт просчитывал каждый их шаг. Обман должен был превратиться с маленький спектакль, где у Билла была главная роль. — Она спросит про документы, — продолжал Роберт увлечённо, словно распутывал сложный узел, — Ты сделаешь вид, что ищешь, а затем с огорчением скажешь: "Кажется я забыл паспорт в спешке...". Сделай этот свой щенячий растерянный взгляд. Она увидит не потенциального преступника, а рассеянного студента, попавшего в беду. Она молода. Ей захочется помочь. Она посмотрит на тебя и увидит... Человека.       На последнем слове в голосе Роберта прозвучала едва слышная язвительная насмешка. — Деньги у тебя есть. Дай ей чуть больше, чем нужно, сделай вид, что не разбираешься. Она сама отсчитает сдачу. И, скорее всего, продаст тебе билет. Люди так устроены. Они верят в ту правду, которая позволяет им ощутить чувство собственной значимости и знать, что они хорошие.       Билл смотрел на девушку, на которую указал Роберт. Да, у неё было доброе, открытое лицо. Идеальная мишень для лжи. — Хочешь я пойду с тобой? — тихо спросил Роберт, наклонившись, сократив расстояние между ними. Его шёпот был слаще яда, — Я буду стоять за твоим плечом. Подскажу, если собьёшься.       Билл покачал головой, благоразумно отказываясь. Если он опозорится, то лучше, чтобы Роберт не видел этого лично. Он, конечно, промолчит. Но смотреть будет многозначительно улыбаться ещё долго. Парень сделал глубокий вдох, опустил плечи и кинул демону лёгкую, почти извиняющаюся улыбку. — Нет. — сказал он, шагая на свет фонарей, — Я справлюсь.       Парень направился к обозначенному окошку, хлюпая кедами по недавним лужам, а Роберт, оставшийся в тени вокзальных арок, смотрел ему в след с безграничным удовольствием. Для него это были не указания для побега. Для него, видевшего рождение звёзд и смерти цивилизаций, это было обучение охоте маленького волчонка, который раньше даже не умел кусаться. И первый же урок проходил блестяще. Роберт чувствовал прилив нежности от мысли, что вскоре, повторение за повторением, Билл будет всё дальше от того, кого его отец считал «человеком».       Парень подошёл к окну, ссутулил плечи и изобразил растерянный взгляд, какой бывает у людей, что только что осознали что-то. Лёгкая паника мерно раскладывалась по кирпичикам, и внутри, от возможности быть пойманным, и снаружи, от напускного образа. Юношеский голос раздался сладко, касаясь окна и девушки, сидящей за перегородкой: — Здравствуйте... Мне, пожалуйста, до Мадитаун, — мягкая дрожь едва слышалась. — На сегодня? Поезд №74, отправление через сорок минут. — девушка-кассир жизнерадостно улыбнулась, быстро набирая что-то в допотопном компьютере. — Да, отлично! — Билл сделал вид, что обрадовался, и потянул руки, шаря по карманам. — Ой... — он замер, растерянно поморгав глазами, — Кажется... Я кажется паспорт забыл. Господи, я так спешил... Группа уже уехала, а я задержался...       Парень взглянул на удивлённое лицо за стеклом с непомерным ужасом. Его голубые глаза сиялись под светом ламп иллюзорной влагой. Девушка замедлилась, посмотрев на него с искренним сожалением. — Без документа я не могу... — начала было она, но Билл уже достал пачку купюр. — Я понимаю... — он затормозил, сжимая в чуть подрагивающих пальцах деньги, — Просто это.. Так важно. Тренер меня убьёт. — он положил деньги в окошко, поджав губы в движении нервном и жалостливом, — Я не знаю, сколько точно... Возьмите пожалуйста, сколько нужно...       Неуверенность, перебор с деньгами — всё рассчитанно, всё выверенно. Портрет рассеянного, добропорядочного юноши с хорошим воспитанием был создан с филигранностью. Девушка колебалась всего пару секунд, смотря в голубые, до боли честные глаза. — Хорошо. — тихо сказала он, быстрым движением набирая последние строчки на клавиатуре и печатая билет, — Но в следующий раз не забывайте документы! — шикнула она, отсчитала сдачу и просунула в окошко билет с милой улыбкой. — Спасибо вам огромное! — слова вырвались с придыханием, настолько искренним, что Билл сам на мгновение в них поверил, — Вы меня спасти!       Он взял билет и, бодро кивнув, поспешил прочь. Пальцы дрожали. Не от страха, а от медленно отходящего адреналина. Билет согревал пальцы и сердце, словно уголёк, подброшенный в сухую траву. Это шанс. Это возможность. Это жадный момент триумфа. Его триумфа.       Роберт ждал его в тени перрона, его фигура в мрачном дорогом пальто казалась тут совсем не к месту. — Браво. — шёпотом, с удовольствием произнёс он. Гордость в его голосе была подчёркнута, — Ты видел? Её лицо. С каким желанием она тебе поверила. Ах, эта очаровательная возможность почувствовать себя добрым самариттянином. И ты подарил ей её. И она была благодарна. За то, что ты обманул её.       Билл засунул руку с билетом в карман и поправил лямку рюкзака на плече. Это был его маленький первый трофей. — Она была слабой... — безразлично произнёс он, посматривая на бетонный пол, медленно покрывающийся влагой. — Все они слабы, Билл, — демон шагнул вперёд, по направлению к перрону. Он знал, что Билл последует за ним, — Их доброта — слабость, их доверие — уязвимость. Их правила — золотая клетка, в которую они сами себя посадили. А ты... — он улыбнулся, кинув через плечо в адрес плетущегося за ним мальчика, — Ты теперь снаружи, мой друг. И мир ждёт, когда ты познаешь его вкус.       Глухой гудок приближающегося поезда прорезал щум снующих людей. Вдали виднели светящиеся окна вагонов. И тревожная неизвестность, которая за ними открывалась. Билл съёжился.       Вперёди — неизвестность, но сзади — уже пустота. И единственный мост, который доверительно держал его за руку и вёл куда-то по своему личному компасу. Друг. Наставник. Тот, кому можно доверять.