Карминный красный

      Телефон звонит в три ночи.       Иккинг не спит. Он сидит на диване в мастерской, развалившись в самой не удобной на свете позе и лениво играет в три вряд у себя на телефоне. Когда очередной уровень заканчивается, он смотрит на холст с незаконченной работой и думает о том, что у карминного красного есть семь оттенков и ни один из них сегодня ему не дался. Он смешивал его два часа: кадмий красный, капля умбры, белила — нет, не то. Слишком холодный. Слишком яркий. «Слишком мёртвый» — так точно выразится его преподаватель по живописи, если к следующему вторнику у него не получиться замешать этот чертов цвет.       Как итог, Иккинг плюнул в краску на палитре (в прямом смысле плюнул, этому цвету уже точно все равно) и решил, что серый — отличный цвет. На хер этот карминный красный.       На экране, сверху, высвечивается: «Хофферсон».       Он смотрит на имя секунду, другую. Астрид редко ему звонит, но сейчас Иккингу, все равно что там произошло, он уверен, что чтобы это ни было, это подождет до утра. Он сбрасывает. Но она звонит снова. Видимо, перепутала номер, наверняка звонит кому-то из своих ухажеров с архитектурного. Поэтому, Иккинг снова сбрасывает.       Но когда Хофферсон звонит ему в третий раз, он решает взять трубку из принципа. Поднять телефон и послать ее на хер. Уж извините, такой вот он сегодня истеричный, да. Долбанный карминный. — Чего? — хрипло отвечает он, включая громкую связь и продолжая соединять алмазики в одну линию. — Привет.       Голос у Астрид странный. Она не пьяна, но определенно навеселе: гласные чуть длиннее, чем нужно, согласные мягче. На фоне играет что-то ритмичное, басовитое, совсем не похожее на архитектурные плейлисты, которые она слушает за работой. Но противоречия в стиле Астрид Хофферсон, поэтому Иккинг не удивлен. — Я тебя разбудила? — Нет, я не спал. — О, — радостно восклицает она, а потом резко замолкает. Слышно, как хлопает дверь, и музыка становится тише. Ветер ударяет в микрофон — ш-ш-ш, белый шум. — У нас тут факультетская вечеринка. Отмечаем сдачу курсовых. И тут Себастьян, не знаю зачем его позвали, пытается танцевать. Выглядит это отвратительно, и я решила, что тебе нужно об этом знать.       Иккинг приподнимает брови, представляя Себастьяна Йоргенсона, неуклюже танцующего своим коренастым телом под басы. Должно быть это забавно, но почему-то Хэддоку не смешно. — Ты позвонила мне в три часа ночи, чтобы рассказать о танцах Йоргенсона? — Нет, — она выдыхает, и в этом выдохе — что-то большее, чем просто усталость от вечеринки. — Я позвонила, потому что... тут один парень. С пятого курса. Архитектор. Ты его не знаешь.       Внутри у Иккинга поднимается раздражение. Зачем она ему об этом рассказывает?Он не дурак и знает, что Хофферсон чертовски хороша собой и на ее задницу не пялился разве что слепой. Он не хочет слушать про этих ухажеров с линейками и тубусами в которых лежат чертежи. — И что? — его голос звучит ровно. Почти ровно. — Он сказал, что я красивая. — И что ты ответила? — спрашивает Иккинг. Получается суше, чем он хотел. Чего она добивается? Что за странную игру ведет эта девчонка? — Я сказала ему, что он ошибся корпусом. Живописцы — в другом крыле. Там ищут красивых. Иккинг фыркает: — Архитектурное остроумие на высоте. — Заткнись, Хэддок. Я не за этим позвонила. «Вот как?» — думает он, но в слух задает другой вопрос: — А зачем?       Астрид молчит, в трубке слышится шум ветра, на заднем плане кто-то кричит: «Хофферсон, ты где?» — но она не отвечает.       Иккинг так и видит ее сидящую на ступеньках архитектурного корпуса, в пальто с бутылкой сидра в руке, прижимающую телефон плечом к уху. Интересно, она опять надела тот короткий топ? Или нет. Откуда ему знать, что она надела на вечеринку. Он не был приглашён и это не его дело. — Я не знаю, — говорит, после долгой паузы. — Я просто... там было шумно. И этот парень, и дурацкая музыка, и я подумала о тебе. — Обо мне? — он садится прямее. — Не обольщайся, ничего такого. Я подумала о том, что ты единственный человек, который понимает, о чём я говорю, когда перебарщиваю с алкоголем и начинаю болтать о какой-то фигне. И который спорит со мной так, что мне хочется его убить. И который... — она замолкает на полуслове. В динамиках снова ветер. — С которым можно помолчать, и это не будет неловко. Или будет, но не так. Не знаю. Я просто в слюни, забудь. — Ты не настолько пьяна, Ас. — Достаточно, чтобы позвонить тебе и нести этот бред. Но я планирую вернуться в зал и выпить столько, сколько нужно чтобы забыть об этом странном разговоре.       Иккинг смотрит на свой холст, на серое пятно, на резкие мазки краски. И вдруг, абсурдная мысль пронзает его — весь день он искал цвет, подбирал оттенки красного, нужного, того самого цвета. А теперь понимает, какой именно цвет он искал все это время — цвет новой помады Астрид, не бордовый, а теплый, чуть уходящий в глубокую темноту, карминный красный, но не совсем. — Ну, раз так, — язык опережает мысли и Иккинг признается раньше, чем успевает подумать о последствиях, — я рисую тебя.       Тишина в трубке. — Что? — голос Астрид звучит мягче, чем он привык слышать. — Каждый день… точнее почти каждый день. Но я не специально, — добавляет Хэддок, оправдываясь. — Если я не думаю и позволяю моим рукам рисовать самим, то почему-то всегда выходишь именно ты…— Он трёт переносицу. Слова идут трудно, приходится доставать их из себя с большим трудом. — Ты везде: на полях конспектов, в блокноте для эскизов, на обрывках бумаги, которые я потом нахожу в своих учебника. Везде сам собой вырисовывается твой профиль и твои дурацкие колени. Как ты хмуришься, когда чертишь. Я не могу перестать рисовать тебя, Ас.       Астрид не говорит ни слова, между ними повисает молчание. в ответ ни колкости, ни шутки, ни язвительного «аристократик». Она просто молчит. И это молчание звучит для Хэддока страшнее всего, что она могла бы сказать ему в ответ. — Я тебя напугал, да? — вырывается и Иккинг надеется, что в его голосе не сквозит отчаянье. — Напугал? — короткий смешок. — Ты серьёзно сейчас, Хэддок? Ты признаёшься, что рисуешь меня каждый день, как одержимый, а потом спрашиваешь, напугал ли ты меня? — Ну... да? — он трёт затылок, чувствуя неловкость. — Я не знаю, что говорят в таких случаях. У меня не было инструкции. — Инструкции, — она фыркает. — Тебе нужна инструкция, как признаваться девушке? — Ты не «девушка». Ты — Астрид. Это разные вещи, к тебе инструкция не прилагается. И это не признание!! — Ладно, — говорит она после недолгой паузы. — Раз инструкции нет, тогда слушай сюда. Нет, ты меня не напугал. Но рисовать чьи-то колени — странновато, да. И это, возможно, самая странная вещь, которую мне говорили. А мне один раз сказали, что я похожа на готический собор. — Кто? — Парень с третьего курса, год назад. Он был очень пьяный. Не меняй тему. — Я не меняю. Просто готический собор — это... — Хэддок! — Всё, молчу. Она выдыхает. А потом говорит — тише, медленнее, тщательно подбирая слова: — Странно — это когда ты делаешь что-то и не понимаешь почему ты это делаешь. А я... я понимаю, почему ты рисуешь. — Астрид делает паузу и даже на таком расстоянии Иккинг чувствует, что она собирается сказать что-то очень личное, что-то что нужно будет «забыть», чтобы продолжать это странное общение между ними. — Я тебя черчу.       Иккинг замирает. Он смотрит на экран телефона, на котором уже давно нету игры, только экран блокировки со звонком. Он боится вздохнуть, разрушить этот момент. — Нет, не в том смысле… — быстро добавляет она, и он буквально слышит, как она морщится, подбирая слова. — Я не сижу и не вырисовываю твой профиль при луне, как какая-то... как ты. Ясно? Но когда я делаю проект — любой проект, жилой дом, общественное пространство, что угодно — я всегда думаю о том, куда падает северный свет, достаточно ли здесь будет места, чтобы ты не опрокинул банку с растворителем и не устроил пожар. Я вписываю тебя в каждый свой чертёж, Хэддок.       Астрид замолкает и Иккинг тоже молчит, переваривая то, что только что услышал. Он старается не думать о том, что его сердце почему-то переместилось куда-то в район горла. — Вот, — говорит тихо, почти шепотом. — Теперь мы оба странные. Доволен? Иккинг снова сглатывает, пытается подобрать правильные слова. Но они застревают на кончике языка и все, что он может это: — Ас, — выдавливает он наконец. — Не надо. Ничего не говори. Ты уже сказал про колени, этого достаточно на сегодня. Мне пора возвращаться внутрь. — Астрид. — Чего? — Я не жалею, что сказал это. Даже если это было странно.       Она молчит секунду. — Я тоже не жалею, — шепотом говорит она и от этого тихого ответа что-то теплое распевается у Иккинга в груди. — Но завтра я, буду делать вид, что этого разговора не было. — Ты собираешься напиться? — В хлам. Чтобы забыть, как я только что призналась тебе, что вписываю тебя в чертежи. Это был позор. Архитектурный позор. Меня лишат лицензии. — Архитекторам выдают лицензии? — Не знаю., наверняка. Короче, я пойду. — Астрид, подожди, — быстро говорит он, пока она еще не повесила трубку, — если ты собралась пить, то... не пей то, что там наливают. Зеин в прошлый раз принёс что-то оттуда, говорил что это такой коктейль, а пахло ацетоном. — Я не пью растворитель, Хэддок, я не ты. — Я не пью растворитель, я пью чай. — Ты пьёшь отраву, которую называешь чаем, — он слышит, как она улыбается, потому что ее голос становиться веселее и как будто легче. — Не учи меня пить. У меня есть свои поставщики алкоголя. — Какие? — Зои принесла нормальное шампанское, французское и еще просекко. Не то чтобы я разбиралась, но на бутылке была этикетка и пробка, а не крышка. Это хороший знак. — Ладно. Шампанское и просекко можно. — Спасибо за разрешение, мистер Ханжа,— в голосе снова звучит привычная ирония. — Так мне можно идти? — Иди-иди. — И ты не вздумай пить. — Я и не пью, я в мастерской.       Она смеётся, коротко и неожиданно громко, по-настоящему, будто смех сам вырвался, а она не успела его остановить. — Ты идиот, — говорит она, отсмеявшись. — Я знаю, — почему-то на этом слове губы Иккинга расплываются в глупую улыбку и он радуется, что Хофферсон не видит его сейчас. — Не знаешь. Осознание придёт к тебе только завтра утром. А пока — спокойной ночи, Хэддок. — Спокойной ночи, Хоффесрон. — И не спи в мастерской, иди домой. А то опять будешь кряхтеть как старый дед и жаловаться на больную спину. — Как раз собирался уходить.       Она вешает трубку. Иккинг сидит в мастерской еще какое-то время. Здесь тихо, пахнет красками и растворителем, а еще чаем. Настоящем, заваренным из высушенных трав. Хофферсон может говорить что угодно, но это не отрава. Она просто ничего не понимает в чае и в… Телефон в руке вибрирует и на экране высвечивается сообщение. 03:22 Хофферсон: Аристократик, иди домой, правда.       Почему-то это сообщение трогает Иккинга, он видит заботу, которую Астрид так редко, а именно никогда, проявляет и не сдержавшись, быстро набирает ответ: 03:23 Хэддок: Завтра с меня крепкий кофе и жирнющий круассан с маслом, так что повеселись как следует. 03:22 Хофферсон: Ты что, ухаживаешь за мной, хороший мальчик? Кончай флиртовать и иди домой. 03:23 Хэддок: У меня был трудный разговор, мне нужно время чтобы придти в себя. 03:22 Хофферсон: У меня тоже, звонил какой-то сумасшедший у которого фетиш на мои коленки.       Иккинг сидит ещё минуту, глупо улыбаясь, а потом встает, натягивает пальто, убирает телефон в карман и бросая последний взгляд холст, думает о том, что если он сможет утащить помаду Хофферсон, то получится самый идеальный карминный красный который он когда-либо смешивал.