Часть 1

И на челе его высоком не отразилось ничего.       Солнечный свет невесомым золотом сочился сквозь листву, когда Саруман, Старший из Истари, ступил под сень Фангорна. Он шёл медленно, весь обращенный в слух, в чуть посеревших от дорожной пыли одеждах и в полной тишине, какую не потревожить словом. Здесь дышало ровно и глубоко лишь нечто древнее, словно сама земля под мшистым ковром мерно вздымалась и опускалась во сне. Воздух был пропитан влажной сладостью прелых листьев и горьковатым ладаном смолы, сочащейся из трещин в коре неохватных стволов. Саруман остановился, закрыв глаза, и позволил этому дыханию коснуться своего лица. Его разум, вечно гудящий от роящихся мыслей, на миг затих. Он пришёл, потому что слышал зов, похожий на воспоминание о музыке, что звучала прежде сотворения Эа. И зов этот вёл его в сердцевину леса, где тени становились глубже, а время замедляло свой бег, наполняя по капле эликсиром тайного знания.       Тропа петляла, внимая языку корней, выступающих из земли, как жилы на руке спящего великана. Саруман ступал по ним, по прохладному мху, и каждый шаг отзывался в стволах деревьев едва уловимым эхом.       Лес говорил. Шорохи складывались в мелодию без начала и конца. Маг слушал, мысленно размечая паузы и тональности, сравнивая с эльфийскими ладами и находив сходства и различия. Это был звук капель, срывающихся с листа на лист, с листа на камень, с камня в ручей, — ни одна капля не повторяла путь предыдущей, и вместе они творили музыку, перед которой меркло искусство эльфийских арфистов.       От всего многоголосия отделился один. Он был глубже других: звучал как раскат далёкого грома, как шум реки, пробивающей себе путь сквозь скалы, как эхо, многократно отражённое от стен ущелья. И был медленным от полноты.       — Ты пришёл издалека… — с ноткой недоверия, но интереса проговорил он.       Саруман открыл глаза.       Хранитель деревьев, в котором соединились стать дуба и покой горы, плавно шагал ему навстречу. Он ступал, и земля принимала его шаги, как принимает падающие листья.       — Приветствую тебя, Древобород, — молвил Саруман. Голос его в лесном чертоге прозвучал ровно и спокойно, без тени смирения, лишь с признанием равного по древности. — Я пришёл наблюдать и понимать.       Энт долго смотрел на него — так долго, что смена света в просветах крон произошла трижды. Это был взгляд, который не проникал, но вмещал. В глазах Древоборода, глубоких, как колодцы, полные родниковой воды, отражалось всё: и белые одежды, и чёрные волосы, и посох, и скрытое напряжение в челюсти — то, что выдавало в госте охотника за знаниями.       — Ты не пахнешь железом, — произнёс наконец Древобород. — И не пахнешь гнилью. Это хорошо. Но ты пахнешь жаждой. Ты хочешь не узнать, а заполучить. Это опасно.       Саруман не торопился с ответом. Лишь позволил себе лёгкую, ничего не значащую улыбку — вежливую благодарность за совет, который не нужен. В глубине его разума, там, где замыслы обретали форму прежде, чем коснуться света, не дрогнуло ничего.       Он действительно чувствовал красоту этого леса — сейчас, стоя под зелёным сумраком, где воздух напоён древним покоем, в котором иной путник утонул бы навсегда. Всё это было прекрасно, как прекрасен необработанный камень. Но видеть красоту и отдавать себя ей — разные вещи. Он не был из тех, кто падает ниц перед тем, что кажется великим. Он умел брать то, что нужно, не становясь тем, что берёт. Умел проходить сквозь красоту, как нож проходит сквозь струю воды: не тупея, не покрываясь ржавчиной, не оставляя частицы себя в том, что разрезал. Тот, кто путает изучение с поклонением, рискует просто ослепнуть.       — Расскажи мне, — попросил Древобород, — о ветре за пределами этой долины. О том, как пахнет море и о чём поют люди в своих каменных гнёздах. Я расскажу тебе, о чём молчат горы и что снится листьям, когда приходит первый иней.       И они говорили, пока солнце ползло по небу и удлинялись тени. Вернее, говорил энт. Саруман слушал, сидя на корне, прислонившись к стволу, и в его глазах горел холодный огонь, только ему понятный. Кончиками пальцев он ощущал слабую, едва уловимую, вибрацию — ток жизни, поднимающийся от корней к кроне.       Запахи леса сгущались, убаюкивали, стали почти телесными: пахло влажным деревом, пряным папоротником, сладкой земляникой, спрятанной во мху, и чем-то ещё, чему не было имени — быть может, самой медленной мыслью, вызревающей в сердцевине старого дерева.       — Ты слушаешь не как другие, — заметил наконец Древобород. В его голосе прозвучало нечто похожее на грусть. — Знание, которое не становится частью тебя, способно сжигать изнутри.       Он умолк. Сквозь кроны, сомкнувшиеся в вышине, как своды огромного храма, пробивались лучи звёзд. Древобород стоял недвижно, и не было возможности понять, спит он или погружён в то особое забытьё, что служит энтам раздумьем. ***       Саруман ушёл из Фангорна на рассвете, когда туман ещё цеплялся за корни, а птицы только пробовали голос. Ушёл, унося в памяти тайны, которые мог применить и которые за ненадобностью отбросил, каждый шорох, каждую паузу в речи Древоборода. Лес провожал его задумчивым молчанием, словно размышляя, правильно ли поступил, открывшись этому гостю.       Годы шли. Времена становились тревожнее и темнее. С каждым возвращением взгляд Сарумана становился острее, а вопросы — короче. Он уже не сидел у корней, слушая. Он расхаживал вдоль деревьев, и однажды Древобород, заметив этот новый взгляд, перестал говорить первым.       Его голос обратился ядом, разъедающим кору. Уже не тот тихий, внимательный голос, что когда-то вслушивался в шорохи Фангорна. Теперь он струился бурым, липким, въедливым — проникал в каждую трещину, оставляя на живой плоти деревьев ожог, похожий на ржавчину.       Яд этот был из того же вещества, что течет сладким соком, копится, настаивается… до поры. Сперва — мёд, послушный и терпеливый; потом — густая патока, что тянется с языка долго, обволакивая волю; и лишь в самую последнюю минуту — горечь, от которой сворачиваются листья. Он копился годами, впитывал замыслы, перебродил в тишине Ортханка — и вот ударил.       Он пах дымом и гарью, медью и сталью. Не влажной прелью леса и не горьковатым ладаном смолы. От него несло кузницей, пожаром, недавней битвой, где железо победило древесину. Он жадно охватывал вены потайных троп, проникал в корни, очень глубоко ушедшие в выжженную землю.       Великий лес умирал, как умирает старец, чьи дети предали его. Сначала замолкли птицы — их голоса выжжены вместе с гнёздами. Потом перестали шептаться листья — они съёжились, почернели на краях, словно обожжённые пергаменты. Сама земля под мшистым ковром теперь хрипела золой, и единственное имя читалось в ее предсмертной агонии — Саруман.